Борис Иванович Груздев нёс женщину через тайгу уже больше часа. Четыре километра по лесной тропе, которую видел только он, — обычному человеку казалось бы, что они идут просто сквозь чащу наугад. Ноги сами помнили каждый корень, каждый склон, каждый поворот. Пятнадцать лет он ходил этим путём — от избы к реке, от реки к охотничьим тропам, от троп обратно домой. Пятнадцать лет — один и тот же маршрут, одни и те же деревья, одна и та же тишина.
А теперь на руках у него была чужая женщина. Городская, по одежде видно. Лёгкая, как птица. Дышала неровно, то стонала во сне от боли. Кровь просочилась сквозь импровизированную повязку на ноге, оставляя тёмные пятна на его рукаве. Надо было быстрее добраться до избы, обработать рану как следует, иначе начнётся заражение, а до больницы отсюда — неделя пути.
Снег падал крупными хлопьями, оседая на плечах, на голове, на лице женщины. Борис ускорил шаг. Ночь в тайге октябрьской была беспощадной — минус десять, а к утру могло опуститься и до пятнадцати. Без тёплого укрытия человек не выживал.
Наконец, сквозь деревья показался знакомый силуэт — его изба. Маленькая, бревенчатая, с покосившейся крышей и узким окошком. Дым из трубы не шёл — печь с утра не топил, не думал, что вернётся с ношей тяжелее добытого зайца. Борис поднялся на скрипучее крыльцо, толкнул дверь плечом. Петли взвыли протяжно — давно не смазывал, незачем было стараться для себя одного.
Внутри пахло так, как пахнет в жилище одинокого мужчины: дымом, сушёным мясом, сосновой смолой, немного затхлостью. Борис осторожно опустил женщину на единственную кровать, застеленную грубым одеялом из овчины. Она не просыпалась, только сильнее сжимала руки, обхватывая себя, пытаясь согреться даже в бессознательном состоянии.
Первым делом — печь. Борис быстро заложил щепки и бересту, черкнул спичкой. Огонь вспыхнул жадно, начал облизывать сухие поленья. Через минуту в избе затрещали дрова, и первое тепло пошло от чугунной печки, разливаясь по холодному пространству.
Потом — раны. Борис достал с полки старую потрёпанную аптечку, оставшуюся ещё с тех времён, когда здесь жила Мария, его жена. Она всегда следила, чтобы были бинты, йод, зелёнка, таблетки. После её смерти он не пополнял запасы, но кое-что осталось. Ещё бутылка водки под кроватью — вот это точно антисептик надёжный.
Борис осторожно разрезал штанину на ноге женщины, стараясь не причинить боль. Рана была глубокой, но не смертельной — рваный порез сантиметров восемь, кровь запеклась, края распухли. Он смочил чистую тряпку водкой и начал промывать. Женщина застонала, дернулась, но не проснулась. Борис работал быстро и сосредоточенно: промыл, обработал йодом, наложил тугую повязку из чистых бинтов.
Потом снял с неё мокрую куртку, сапоги, укрыл сверху вторым одеялом, которое держал в сундуке, подложил под голову подушку. Подумал и поставил рядом с кроватью кружку с водой — если проснётся, будет пить хотеть.
Борис отошёл к печке, сел на деревянную лавку, достал самокрутку, закурил. Дым поднялся к почерневшему от копоти потолку. Он смотрел на спящую незнакомку и думал о том, какого чёрта судьба принесла её именно к нему.
Пятнадцать лет он прожил здесь, не видя никого, кроме случайных охотников — раз в год, да пилота вертолёта, который раз в месяц привозил припасы в Кедровку. Пятнадцать лет тишины, одиночества, которое стало привычным, как старая одежда. И вот теперь — чужой человек в его избе.
Взгляд его скользнул на рюкзак женщины, который он бросил у порога. Тяжёлый рюкзак для туристки. Что там внутри? Борис встал, подошёл, расстегнул молнию. Одежда, фонарик, нож, термос. И толстая папка с бумагами. Он вытащил её, открыл. Фотографии. Старые, выцветшие. Семь человек в туристической одежде на фоне леса. Дата на обороте — лето 2002 года.
Борис почувствовал, как внутри всё сжалось. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет прошло, а фотография будто вчерашняя. Он узнавал лица. Все семь лиц. Руки задрожали. Борис быстро сунул папку обратно, застегнул рюкзак. Сердце колотилось так, что в горле стоял комок. Значит, она знает. Или ищет. Журналистка, наверное. Или следователь. Или родственница кого-то из тех семерых.
Он вернулся к печке, закурил вторую самокрутку подряд — что делал редко. Надо было думать. Надо было решать, что говорить, когда она проснётся. Правду нельзя. Ложь опасна. Молчание подозрительно.
Через час женщина зашевелилась. Застонала, открыла глаза. Несколько секунд смотрела в потолок, не понимая, где находится. Потом резко повернула голову, увидела Бориса у печки. В глазах мелькнул страх.
Борис поднял руку, показывая, что не опасен. Женщина медленно села на кровати, поморщилась от боли в ноге. Огляделась: маленькая изба, печка, стол, лавка, полки с припасами, старые ходики на стене, тикающие размеренно, военные награды в рамке — орден Красной Звезды, медаль «За отвагу».
Фотография на полке, которую Борис поспешно перевернул лицом вниз, заметив её взгляд. Женщина проследила за его движением. Посмотрела на него вопросительно.
— Это старые фотографии, — буркнул Борис. — Ничего интересного.
Она не настаивала, но в глазах появилась настороженность. Борис подошёл, протянул ей кружку с водой. Она взяла, выпила жадно, почти залпом. Он налил ещё из ведра.
— Как себя чувствуете? — спросил он.
— Нога болит, но терпимо, — ответила женщина. — Спасибо за помощь.
— Представьтесь.
— Марина Олеговна Крылова, журналистка из Петербурга.
Журналистка. Борис кивнул.
— Борис Иванович Груздев, охотник. Живу здесь пятнадцать лет после смерти жены. Ближайший посёлок — Кедровка, восемьдесят километров пешком, не меньше. Два пути для человека, не знающего тайги. Вертолёт прилетает раз в месяц с припасами. Следующий — через три недели. Значит, вам придётся остаться здесь, пока не окрепнете и не прилетит транспорт.
Марина слушала, и лицо её бледнело. Три недели. Три недели в избе с незнакомым мужчиной, посреди тайги, без связи, без возможности уехать. Борис видел страх в её глазах и понимал его.
— Не трону вас, — сказал он коротко. — У меня взрослые дети — сын и дочь, живут в городах. Я не маньяк, просто живу тихо после потери.
Марина кивнула, но настороженность не ушла.
— Можно связаться с кем-то по рации?
Борис покачал головой.
— Рации нет, не нужна была. Телефоны здесь не ловят. Ближайшая связь — в Кедровке.
Марина закрыла лицо руками. Борис отвернулся, давая ей время справиться с эмоциями. Он налил в котелок воды, поставил на печку греться, достал сушёное мясо, хлеб. Надо было покормить её — от еды сил прибавится.
Пока готовился ужин, Марина осматривалась. Взгляд её постоянно возвращался к перевёрнутой фотографии на полке. Борис видел это боковым зрением и злился на себя — надо было вообще убрать, спрятать. Теперь она точно будет думать, что он что-то скрывает. А он и скрывал. Пятнадцать лет. Самую страшную тайну своей жизни. И вот теперь эта тайна лежала в рюкзаке незнакомой женщины в виде фотографий людей, которых больше нет в живых.
Третий день в избе Марина встретила с неожиданным чувством — не страхом, а скорее странным спокойствием. Нога заживала, температура спала, силы возвращались. Она проснулась от запаха дыма и кипящей на печке каши. Борис Иванович уже успел сходить к реке за водой, принести дров, обработать её рану свежими бинтами, пока она спала. Молчаливая забота, без лишних слов и жестов.
Марина поднялась с кровати, опираясь на самодельный костыль, который Борис вырезал для неё из толстой ветки. Нога держала вес тела, хотя каждый шаг отдавался тупой болью. Она не могла просто лежать, пока этот незнакомый мужчина делал всё за неё. Внутри росло чувство неловкости, почти стыда — она была обузой в доме человека, который и так прожил пятнадцать лет один, не нуждаясь ни в ком.
Марина подошла к печке, спросила, может ли помочь с готовкой. Борис окинул её оценивающим взглядом, кивнул. Показал, как правильно закладывать дрова, чтобы не дымило, как регулировать тягу заслонкой, как мешать кашу, чтобы не подгорело. Объяснял скупо, почти без слов — больше жестами и показом.
Марина старалась запомнить каждую деталь. Руки у неё были непривычные к такой работе — городские, нежные, привыкшие к клавиатуре компьютера, а не к горячей чугунной заслонке печки. Она потянулась закрыть дверцу слишком резко, не рассчитала, и пальцы коснулись раскалённого металла. Боль обожгла мгновенно. Марина вскрикнула, отдернула руку.
Борис молча взял её за запястье, опустил обожжённые пальцы в ведро с холодной водой. Держал несколько минут, пока боль не утихла. Потом сказал коротко:
— Печка не прощает невнимательности. Здесь надо быть осторожнее, потому что больницы нет, а ожоги заживают долго и больно.
Марина кивнула, закусив губу. Она не плакала, не жаловалась. Просто стояла, держа руку в ледяной воде, и смотрела на языки пламени через щель в заслонке. Борис заметил это упрямство, эту молчаливую стойкость. Не каждая городская женщина после падения вертолёта, ранения и двух дней в чужой избе сохранила бы такое самообладание. Уважение к ней выросло ещё на одну ступень, хотя он и не показывал этого.
После завтрака Марина настояла на том, чтобы помогать по хозяйству. Борис согласился — работы в избе всегда хватало, особенно перед зимой. Он вывел её во двор, показал поленницу.
— Дров надо много, — сказал он. — Зима здесь длинная, печка ест по охапке в день, минимум.
Марина взяла топор. Тяжёлый, неудобный для её рук. Борис показал, как правильно ставить полено, как замахиваться, как бить по центру, чтобы расколоть с одного удара. Марина попробовала. Топор ушёл в бок, полено не раскололось, только треснуло. Она попробовала снова. И снова. К пятому разу полено наконец раскололось на две части.
Руки дрожали от непривычной нагрузки, на ладонях появились красные полосы — будущие мозоли. Борис наблюдал молча. Потом взял топор, показал ещё раз медленно, акцентируя внимание на движении корпуса, на точке удара. Марина повторила. Получилось лучше.
К концу часа она раскалывала поленья уже увереннее, хотя руки болели, спина ныла, нога пульсировала от напряжения. Они работали молча, каждый думая о своём. Борис колол дрова быстро, механически, думая о том, как долго ещё он сможет держать тайну. Марина складывала поленницу, думая о том, как осторожно расспросить этого молчаливого человека о прошлом тайги, о пропавших людях, не вызывая подозрений.
Вечером, когда они сидели у печки после ужина, Марина начала разговор.
— Слышали ли вы когда-нибудь о пропавших туристах в этих краях? — спросила она осторожно, как будто между прочим. — Читала в городе статьи о том, как люди теряются в тайге, как их не находят. Интересовалась, часто ли это случается.
Борис курил самокрутку, смотрел на огонь.
— Тайга не прощает ошибок, — ответил он уклончиво. — Каждый год кто-то гибнет: заблудились, встретили медведя, провалились в болото, замёрзли. Много способов умереть в лесу для тех, кто не знает его законов. Тела не всегда находят. Тайга забирает и не отдаёт.
Марина слушала, вглядываясь в его лицо.
— Помните ли вы что-нибудь о группе, которая пропала пятнадцать лет назад? Семь человек. Лето 2002 года. Официально погибли от переохлаждения, заблудились, но тел не нашли.
Борис не дрогнул.
— Пятнадцать лет назад я только приехал сюда, после смерти жены, работал проводником первое время, но ту группу не помню. Много групп водил. Лица стёрлись. Имена забылись.
Марина кивнула, но внутри зародилось сомнение. Что-то в его голосе, в том, как он отвёл глаза, когда говорил, не сходилось. Слишком гладко. Слишком быстро.
На следующий день Марина исследовала территорию вокруг избы, пока Борис ушёл проверять капканы. Нога болела, но она упрямо ходила, опираясь на костыль. Обошла двор, заглянула в сарай. Там, под старым брезентом, среди охотничьих принадлежностей, она увидела рюкзак. Потёртый, выцветший, с оторванными лямками. Туристический рюкзак. На боку пришита была бирка с номером и годом — 2002.
Сердце ухнуло вниз. Марина вытащила рюкзак, осмотрела. Пустой. Но это был определённо туристический рюкзак того времени, того образца, который носили в начале двухтысячных. Что он делал в сарае Бориса?
Скрип половиц заставил её обернуться. В дверях стоял Борис с добычей за спиной. Смотрел на неё, на рюкзак в её руках. Лицо — каменное. Марина почувствовала, как воздух сгустился.
— Откуда рюкзак? — спросила она.
Борис подошёл, забрал его из её рук.
— Нашёл много лет назад у реки. Туристы часто бросают вещи, когда налегке идти проще. Я взял, думал пригодится. Не пригодился. Лежит.
Марина смотрела, как он запихивает рюкзак обратно под брезент, и понимала: он лжёт. Рюкзак не бросают туристы. Рюкзак — это жизнь в походе, в нём всё. Его теряют, когда умирают или убегают в панике.
Борис почувствовал её взгляд, повернулся.
— Вам не следует шарить по чужим вещам, — сказал он жёстко. — Это мой дом, мой сарай, моя жизнь. Если хотите остаться здесь три недели до вертолёта, то должны соблюдать правила.
Марина извинилась, но не отступила.
— Не встречали ли вы когда-нибудь ту группу? Ту самую, из 2002 года?
Борис смотрел на неё долго. Потом сказал ещё раз:
— Нет. Не встречал. И тема закрыта.
Марина вернулась в избу, но внутри не осталось сомнений: он знал что-то. Что-то важное, что скрывал. И рюкзак был частью этой тайны.
Ночью Марина не могла заснуть. Лежала на кровати, слушала, как Борис ворочается на своей лежанке у печки. А потом услышала — он заговорил во сне. Тихо, неразборчиво сначала. Потом громче. Слова прорывались сквозь стон:
— Прости… Не мог иначе… Семеро… Все семеро… Прости, брат…
Марина замерла, не дыша. «Семеро». Семь человек в группе. Борис стонал, метался, что-то бормотал про кровь, про реку, про тайну. Потом резко проснулся. Тяжёлое дыхание. Тишина.
Марина притворилась спящей. Услышала, как Борис встал, подошёл к окну, долго стоял, глядя в ночную тьму. Потом вернулся к печке, сел, закурил. Дымом потянуло в её сторону.
Утром они не говорили о ночи. Марина молчала о том, что слышала. Борис молчал о том, что видел во сне. Но между ними встала стена недоверия, невысказанных вопросов, лжи, которая росла с каждым днём.
Марина ждала момента, когда Борис уйдёт надолго, чтобы проверить свой рюкзак. Она должна была убедиться, что досье на месте, что он не видел фотографии. Потому что если видел, то знал, зачем она здесь. И тогда она могла оказаться в опасности, застряв на три недели в избе с человеком, у которого были причины молчать о прошлом.
Прошла неделя. Семь дней и ночей под одной крышей с молчаливым незнакомцем превратили страх Марины в осторожное, настороженное доверие. Борис кормил её, лечил раны, учил базовым навыкам выживания, но никогда не переходил границ. Спал у печки, оставляя ей кровать. Уходил в лес на целый день, оставляя достаточно дров и еды. Не задавал лишних вопросов о её прошлом, о причинах, зачем она летела в эту глушь.
Марина научилась готовить на печке, не обжигаясь. Научилась носить воду из реки в тяжёлых вёдрах, хотя плечи после этого болели до вечера. Научилась колоть дрова, без риска отрубить себе пальцы. Нога заживала, повязку меняли каждый день, рана затягивалась чистыми розовыми краями, без признаков заражения. Борис оказался неплохим лекарем — руки у него были удивительно ловкие для такого крупного мужчины, перевязывал аккуратно, почти нежно.
Каждый вечер они сидели у печки в молчании. Борис курил самокрутки, смотрел на огонь. Марина пила горький таёжный чай из трав, которые он заготавливал сам. Между ними росло какое-то понимание, не требующее слов. Понимание двух одиноких людей, которых судьба свела в самых странных обстоятельствах.
Но Марина не забывала о рюкзаке в сарае. О словах, которые Борис бормотал во сне: «Семеро, прости, брат». Она проверила своё досье — оно было нетронутым. Борис явно не лез в её вещи после того первого раза. Но это не значило, что он не видел фотографии тогда, в первый день. Это не значило, что он не знал, зачем она здесь.
На восьмой вечер Марина приняла решение. Молчание больше не работало. Если она хотела узнать правду, надо было рискнуть. Рассказать часть своей истории, чтобы выудить часть его истории. Обмен информацией. Может быть, он знает что-то, что поможет ей продвинуться в расследовании.
Борис, как обычно, сидел на лавке, разминая в пальцах табак для очередной самокрутки. Огонь в печи потрескивал, отбрасывая тени на его лицо, делая его похожим на старинную фотографию — выцветшую, неясную. За окном выл ветер, начиналась метель. Такие метели в октябре в Сибири означали, что зима придет рано, что холода начнутся не в ноябре, а уже завтра.
Марина глубоко вдохнула и начала говорить.
— Я должна рассказать вам правду о себе. Я не была обычной туристкой. Я прилетела сюда с целью.
Борис поднял глаза, посмотрел на неё внимательно, но не перебивал.
Марина рассказывала медленно, выбирая слова.
— Я журналистка-расследователь из Петербурга. Пятнадцать лет назад, летом 2002 года, моя старшая сестра, Ольга, отправилась в туристический поход по Сибирской тайге. Группа из семи человек — четверо мужчин, три женщины. Опытный гид, маршрут на две недели. Оле было только двадцать пять лет. Она была на восьмом месяце беременности, но врачи разрешили лёгкую физическую активность. Она мечтала увидеть тайгу перед родами, потому что знала, что потом долго не сможет путешествовать.
Группа вышла из Кедровки первого июля. Должна была вернуться пятнадцатого. Не вернулась. Поисковая операция началась только двадцатого июля, через пять дней после срока. Искали две недели. Нашли остатки лагеря у реки, разорванные палатки, следы медведя. Официальная версия: группа подверглась нападению медведя, разбежалась в панике, заблудилась. Ночные температуры в июле там опускались до нуля. Без палаток, без тёплой одежды люди могли погибнуть от переохлаждения за одну ночь. Тел не нашли. Поиски закрыли. Дело закрыли. Семь человек признали погибшими.
Марина замолчала, глядя в огонь. Голос её дрожал, хотя она пыталась держаться. Пятнадцать лет прошло, а боль была такой же острой, как в первый день.
— Я никогда не верила в официальную версию, — продолжила она. — Десять лет назад, когда стала журналисткой, начала собственное расследование. Нашла странности, которые не замечали или игнорировали следователи. Дело закрыли слишком быстро — за месяц. Родственников погибших почти не опрашивали. Местных жителей, охотников, проводников не привлекали к поискам и допросам. И самое странное — в деле вообще не упоминался проводник группы. Как будто его не было. Как будто группа ушла в тайгу одна, без провожатого, что было абсурдом для такого маршрута.
Марина достала из кармана сложенную фотографию — ту самую, с семью лицами. Протянула Борису. Он взял, долго смотрел. Лицо его оставалось каменным, но Марина заметила, как дрогнули пальцы, державшие фотографию, как сглотнул, как напряглась челюсть.
— Девушка третья слева — моя сестра Оля, — тихо сказала Марина. — Оля Крылова. Мечтала стать учительницей, вышла замуж в двадцать три, ждала первенца. Муж погиб в автокатастрофе за месяц до похода. Оля поехала в тайгу, чтобы справиться с горем, чтобы найти силы жить дальше ради ребёнка. Не вернулась.
Борис вернул фотографию.
— Соболезную, — сказал он хрипло. — Тайга действительно забирает многих. Медведи опасны, особенно голодные. Группа без проводника легко могла заблудиться и погибнуть.
Марина покачала головой.
— Я не верю. В деле слишком много дыр. Последние пять лет я копала глубже, нашла зацепки. Узнала, что в том районе летом 2002 года работала бригада браконьеров, убивала медведей ради желчи и лап. Их так и не поймали. Возможно, группа наткнулась на браконьеров, увидела что-то, что не должна была видеть. Возможно, их убили, чтобы заставить молчать. Официальная версия с медведем была прикрытием.
Тишина повисла тяжёлая, давящая. Только потрескивание дров, только вой ветра за окном.
Борис долго молчал. Потом сказал:
— Это всего лишь версия. Доказательств нет. Пятнадцать лет прошло, все следы стёрлись. Вы зря прилетели сюда.
Марина смотрела ему в глаза.
— Не зря. Я знаю, проводник той группы был из Кедровки. Местные жители помнят его, но не называют имени. Боятся. Я прилетела, чтобы найти этого проводника или хотя бы узнать, что с ним случилось. Он или мёртв, или скрывается. Правда где-то здесь, в этой тайге, в этих километрах леса.
Борис встал резко, подошёл к окну, стоял спиной к ней. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. Марина ждала, не дыша. Наконец он повернулся.
— Подумаю, — сказал он. — Возможно, знаю места, где могли пройти туристы. Завтра, если метель стихнет, пойдём, посмотрим. Но обещать ничего не могу. Прошло пятнадцать лет. Тайга всё скрыла.
Марина поблагодарила. Голос дрожал от сдерживаемых эмоций — наконец-то хоть какой-то прогресс, хоть какая-то зацепка. Борис кивнул и вышел на крыльцо, несмотря на метель. Марина слышала, как он долго стоит там, под снегом, курит одну самокрутку за другой. Она не понимала тогда, что он стоял и решал — сказать ей правду или похоронить тайну ещё глубже. Что он думал о брате, которого больше нет, о детях брата, которые выросли, не зная, кем был их отец. Что он думал о семерых людях, чьи тела лежали в земле в километре от его избы, под старым кедром у водопада. И что Марина спала в десяти метрах от человека, который знал всю правду о смерти её сестры.
Метель закончилась к рассвету. Утро встретило их ясным небом и искрящимся снегом, который лежал тонким слоем на земле, на крышах, на ветках деревьев. Воздух был прозрачным и холодным, обжигал лёгкие при вдохе. Температура упала до минус двенадцати — настоящая сибирская зима пришла раньше срока.
Борис собирал рюкзак молча, методично: сушёное мясо, хлеб, термос с горячим чаем, топор, нож, спички в непромокаемой упаковке, верёвка. Всё, что могло понадобиться для двухдневного похода в тайгу.
Марина стояла рядом, наблюдая за его движениями, пытаясь понять по лицу, что он думает. Но лицо Бориса было непроницаемым, как всегда — тяжёлые черты, плотно сжатые губы, глаза, смотрящие куда-то внутрь себя.
Они вышли из избы, когда солнце только начинало подниматься над верхушками сосен, окрашивая снег в розово-золотой цвет. Борис шёл впереди, Марина следовала за ним, стараясь ступать точно в его следы. Нога болела меньше, зажила почти полностью, но длительная ходьба всё равно давалась с трудом. Борис шёл медленно, делая остановки каждые полчаса, давая ей передохнуть, не показывая нетерпения.
Они шли на юго-восток, вглубь тайги, туда, где деревья росли гуще, где земля понижалась к реке. Борис вёл её по невидимым тропам, читая лес, как другие читают книги. Он показывал на сломанную ветку, на царапины на коре дерева, на помёт животных, объясняя молча взглядом и жестом, что здесь проходил лось неделю назад, что там медведь метил территорию, что вон тот ручей летом пересыхает, а сейчас можно напиться.
К полудню они вышли к реке. Холодная — так она называлась на картах, и название было оправданным. Вода бежала быстрая, ледяная, такая прозрачная, что видно было каждый камень на дне. Берега поросли ивняком и ольхой. С одной стороны скалы поднимались отвесной стеной метров на двадцать, с другой — пологий берег с песком и галькой.
Борис остановился, скинул рюкзак, огляделся. Марина видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. Он стоял и смотрел на это место так, будто видел не просто реку и лес, а что-то другое — картинки из прошлого, которые всплывали перед глазами против воли.
Наконец он заговорил. Голос был хриплым, с трудом выдавливал слова.
— Пятнадцать лет назад работал проводником — это правда. Но в том сезоне, летом 2002 года, вёл другую группу, не ту, в которой была Оля. Ту группу вёл его коллега, Василий Коршунов — мужик под пятьдесят, опытный охотник, но с одной проблемой: пил. Много и часто. В посёлке все знали, но закрывали глаза, потому что лес Коршунов знал лучше всех, клиентов находил, деньги приносил.
Борис рассказывал, и Марина слушала, не перебивая, запоминая каждое слово.
— Группа Коршунова вышла из Кедровки первого июля — это я помню точно, потому что моя собственная группа вернулась как раз в тот день. Коршунов был уже подвыпивший с утра, но не сильно, ещё держался. Взял семерых туристов из Москвы и Питера — хорошие люди по виду, молодые в основном. Одна девушка была беременная, но срок большой — месяц до родов, она хотела в тайгу, врач разрешил. Я сказал Коршунову тогда, чтобы был осторожен с беременной, чтобы не тащил её в сложные места. Он отмахнулся, сказал, что знает своё дело. Ушли. Должны были вернуться через две недели. Не вернулись.
Коршунов появился в посёлке двадцатого июля, один, грязный, пьяный в стельку. Бормотал что-то невнятное про медведя, про разорванные палатки, про то, что группа разбежалась в панике. Что он пытался собрать их, но не смог найти в темноте. Что искал три дня, пока водка не кончилась, потом пошёл за помощью.
Поисковая группа выехала, но было уже поздно. Нашли лагерь здесь, у реки Холодной. Палатки действительно были разорваны, следы медведя повсюду. Вещи разбросаны. Кровь на земле. Но тел не было. Искали две недели — ничего. Тайга проглотила семерых человек без следа.
Коршунова допрашивали, но он толком ничего не мог объяснить. То говорил одно, то другое. Версии менялись. Следователи решили, что он просто был пьян и не помнит точно, что случилось. Официально записали «нападение медведя», «паника», «гибель от переохлаждения». Дело закрыли. Коршунов через год умер от цирроза печени — допился до смерти. Совесть, наверное, заела.
Борис замолчал. Достал самокрутку, закурил. Дым поднялся в неподвижный морозный воздух ровным столбом.
Марина стояла рядом, и внутри неё всё сжалось. История звучала правдоподобно. Очень правдоподобно. Слишком правдоподобно.
Она подошла к тому месту, где, по словам Бориса, стоял лагерь. Кострище было еле заметным — пятнадцать лет дожди и снега почти стёрли следы. Но если присмотреться, можно было увидеть круг более тёмной земли, несколько обгоревших камней. Марина присела, разгребла снег рукой. Земля была плотной, утоптанной. Несколько ржавых консервных банок торчали из-под слоя прелых листьев. Обрывки ткани, выцветшей до серости, цеплялись за ветки ивняка.
Марина подняла один обрывок. Синтетика, плотная, от туристической палатки. Край рваный, как будто действительно разорван когтями. Она провела пальцами по ткани, и что-то внутри неё закричало — это могло быть последней вещью, которую трогала Оля перед смертью. Слёзы подступили к горлу, но Марина сдержала их. Не время. Надо было думать, анализировать, искать несостыковки. Потому что в рассказе Бориса что-то было не так. Что-то не сходилось.
— Почему Коршунова не привлекли к ответственности? — спросила она. — Почему не обвинили в халатности, в смерти людей?
Борис пожал плечами.
— Доказать ничего было нельзя. Медведь напал — это несчастный случай, форс-мажор. Коршунов не виноват, что природа непредсказуема.
— Почему в официальных документах не упоминается имя проводника?
Борис помолчал. Потом сказал:
— Не знаю. Возможно, кто-то замял, чтобы не портить репутацию посёлка. Если станет известно, что проводник бросил группу пьяным, туристы перестанут приезжать. Деньги перестанут поступать. Кедровка живёт за счёт туризма и охоты. Начальство могло приказать вычеркнуть Коршунова из дела.
Логично. Слишком логично.
Марина ходила по берегу, рассматривая каждый камень, каждую ветку, пытаясь найти что-то, что опровергло бы историю Бориса, но не находила. Пятнадцать лет — срок огромный. Тайга действительно всё забирает и скрывает.
К вечеру они разбили временный лагерь неподалёку. Борис развёл костёр, сварил чай, достал еду. Ели молча. Марина смотрела на огонь и думала, что, возможно, это конец. Конец её расследования. Конец поискам правды. Оля погибла от несчастного случая. Пьяный проводник, голодный медведь, паника. Банальная трагедия, которая случается каждый год в тайге.
Но почему тогда внутри неё не было облегчения? Почему вместо закрытия раны она чувствовала, что рана разрывается ещё шире?
Борис лежал у костра, укрывшись брезентом, и смотрел в звёздное небо. Марина не видела его лица, но чувствовала напряжение, исходящее от него. Он рассказал свою версию — гладкую, правдоподобную версию, в которой он был просто сторонним наблюдателем, а не участником. В которой виноват был мёртвый пьяница Коршунов, которого нельзя ни допросить, ни наказать. Слишком удобно. Слишком чисто.
Марина закрыла глаза и дала себе обещание: она не остановится. Что-то в этой истории было ложью. И она вытащит правду, даже если на это уйдёт ещё пятнадцать лет.
Возвращение в избу заняло меньше времени — обратный путь всегда кажется короче. Борис шёл быстрее, будто спешил вернуться в своё убежище, где стены защищали не только от холода, но и от вопросов, от взглядов, от необходимости объяснять. Марина молчала всю дорогу, погружённая в свои мысли. История про пьяного Коршунова и медведя лежала в её сознании тяжёлым камнем, который не давал покоя. Что-то было не так. Что-то не складывалось в цельную картину, хотя внешне всё выглядело логично и завершённо.