2 глава
Дома Настя долго не могла найти себе места. Помогала матери управляться по хозяйству, кормила кур, вытирала пыль, а сама всё прокручивала в голове одно и то же. Картинка стояла перед глазами: Тоська с её толстой косой и звонким смехом, Клавка, которая умеет так поглядывать, что любой парень голову потеряет, и даже молоденькая Ленка - та хоть и глупая совсем, но мордашка свеженькая, яблочко наливное.
Настя глянула на себя в маленькое мутное зеркальце, что висело в сенях. Из стекла на неё смотрела девушка с простым, чуть тронутым загаром лицом, с серыми глазами, в которых застыла какая-то тревога. Волосы - русые, но вечно выбиваются из под платка. Руки - в мозолях, локти - в цыпках от воды и ветра. Хороша, нечего сказать. Ну где уж ей тягаться с теми, кто целыми днями только и делает, что перед зеркалом вертится да на завалинке сидит, дожидаясь женихов.
Она вздохнула и отошла от зеркала. Мать всё чаще говорила: «Работящая ты у меня, Настенька, золотые руки. Такая жена любому мужику в дом - счастье». Но Настя-то знала: мужики сначала на лицо смотрят, на стать, на улыбку. А руки оценивают потом, когда уже в дом приведут.
И всё равно, когда вечером позвали на посиделки - молодёжь собиралась у старого клуба, где когда-то церковь была, а теперь просто лавки стояли и гармонь играла - Настя надела лучшее платье. Синее, в мелкий цветочек, которое мама сшила ещё в позапрошлом году из городской материи. Платок сняла, волосы распустила, заплела в толстую косу и уложила вокруг головы - так её учила бабка, говорила, что это красиво. Глянула в зеркало - вроде ничего. Но только вышла за калитку, ветер растрепал, пыль прилипла к подолу, и Настя снова почувствовала себя неуклюжей деревенской девчонкой.
У клуба уже шумели. Гармонь заливалась частушечным перебором, кто-то топтался в пыли, пытаясь плясать, кто-то сидел на лавках, грыз семечки и переговаривался. В сторонке, у старого крыльца, стоял Леонид. Его сразу было видно - не только потому, что он новый, а потому что держался особняком, не лез в общую толчею, но и не прятался. Стоял, опираясь плечом о деревянный столб, и курил, глядя куда-то в сторону речки.
Рядом с ним уже вилась Тоська. Она что-то рассказывала, смеялась, трогала его за рукав - и Настя видела, как блестят её глаза даже в сумерках. Клавка сидела неподалёку на лавке, делала вид, что разговаривает с подружкой, но косилась в ту же сторону. Даже Ленка притулилась рядышком, хлопала ресницами и слушала разговор.
«Не ходи, - шепнул внутренний голос. - Ну чего ты пойдёшь? Посмотри на них, а потом на себя. Только опозоришься. Лучше с девчонками посидеть, послушать гармонь, и домой, пока мать не хватилась».
Но ноги будто сами понесли. Настя обошла толпу стороной, сделала круг, будто шла к колодцу, а потом - будто невзначай - оказалась рядом с тем самым крыльцом. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели.
— Здравствуйте, - сказала она тихо и тут же подумала: «Зачем сказала? Ведь уже здоровались сегодня у колодца, глупо вышло».
Но Леонид обернулся, и на лице его появилась простая, открытая улыбка.
— Здравствуйте, - ответил он легко, будто и правда рад был её видеть. - А я вас запомнил. Вы сегодня утром с молоком стояли, да? У калитки.
Настя растерялась. Запомнил? Среди стольких лиц - запомнил её?
— Я… да, - выдохнула она. - А вы, говорят, учителем к нам? В школу?
Рядом фыркнула Тоська, демонстративно отвернулась и отошла к лавкам, уводя с собой Ленку. Клавка проводила Настю взглядом, в котором читалось что-то среднее между удивлением и недовольством. Но Насте вдруг стало всё равно. Потому что Леонид смотрел на неё внимательно и добро, без той насмешливой снисходительности, с которой местные парни глядели на девчат.
— Да, в школу, - кивнул он. - Назначили сюда. Я сам из области, городской совсем, так что для меня тут всё новое. Вот, вышел на людей посмотреть. Скучно одному в избе сидеть.
— А вы где остановились? - спросила Настя и тут же испугалась, что вопрос прозвучал слишком навязчиво.
— У тётки Марьи, на краю. Комнату сняла.
— Ой, так это ж рядом с нами! Мы через два дома живём, - обрадовалась Настя и тут же смутилась своей радости.
Их разговор длился недолго. Минут десять, может, пятнадцать. Говорили о всякой ерунде - о погоде, о том, что в деревне тихо, а в городе шумно, о том, трудно ли привыкать к новому месту. Леонид смеялся, рассказывал, как в первый день чуть не утонул в грязи возле тётки Марьи, и Настя смеялась вместе с ним, забыв про свою неловкость.
А потом подошёл кто-то из парней, позвал Леонида знакомиться с местными мужиками, и он ушёл, на прощание кивнув Насте:
— Рад был поговорить. Вы приходите, если что. А то я тут никого не знаю, скучно.
Она осталась стоять у крыльца, глядя ему вслед. И только когда гармонь грянула новую песню, а Тоська прошла мимо, демонстративно задев её плечом, Настя очнулась.
— Смотрите-ка, - бросила Тоська подружкам, но так, чтобы Настя слышала. - Нашлась разговорчивая. А платье-то, платье... У мамкиного корыта, видать, и надела.
Настя опустила голову и быстро пошла прочь. Но обиды почему-то не было. Внутри, где-то под сердцем, теплился маленький огонёк. Он её запомнил. Он с ней говорил. Он улыбался - ей, а не Тоське с её косой, не Клавке с её глазами, не Ленке с её свежим личиком.
Дома она долго не могла уснуть. Лежала на своей половине за занавеской, смотрела в потолок, по которому гуляли тени от уличной луны, и улыбалась в темноте. Глупая, конечно. Размечталась. Но как же сладко было мечтать.
Настя ворочалась с боку на бок, а сон всё не шёл. Скрипели старые пружины кровати, вздыхала во сне Манька, похрапывал за перегородкой Петька, а в голове крутилось и крутилось одно и то же. Каждое слово, каждый взгляд, каждая улыбка Леонида прокручивались снова и снова, как заезженная пластинка на патефоне.
«Вы приходите, если что. А то я тут никого не знаю, скучно».
Ну что это? Просто так сказал, из вежливости? Или правда хотел, чтобы пришла? А может, он всем так говорит? Вон Тоське тоже небось наговорил с три короба, а она и уши развесила.
Настя зарылась лицом в подушку, чтоб не засмеяться в голос от счастья. И тут же нахмурилась - с чего счастье-то? Поговорили десять минут про какую-то грязь и про тётку Марью. Велика важность. А сердце всё равно колотилось, и губы сами собой растягивались в улыбку, хоть ты тресни.
Она встала, накинула платок на плечи и подошла к окошку. За мутным стеклом висела огромная луна, заливая улицу холодным серебряным светом. Где-то там, через два дома, в комнатке у тётки Марьи, спит сейчас он. Интересно, снится ли ему что-нибудь? Или, может, он тоже не спит и думает о чём-то?
— Глупая, - шепнула Настя сама себе. - Совсем глупая деревенская девка. Влюбилась, как кошка в марте.
Но от этого «глупая» на душе было только теплее.
А в доме тётки Марьи, на краю деревни, тоже не спали. Вернее, спали все, кроме одного.
Леонид сидел на завалинке, курил папиросу и смотрел на ту же самую луну. В избе было душно, пахло старыми тряпками и сушёными травами, а на улице тянуло прохладой и скошенным сеном. Хорошо.
Рядом с ним на лавке сидел дядька Егор - мужик, у которого Леонид снимал эту самую комнату. Егор был простой, работящий, лет сорока с хвостиком, войну прошедший, руку потерявший под Кёнигсбергом, но не унывающий. Днём он управлялся по хозяйству одной левой, а по вечерам любил посидеть, поговорить за жизнь, выпить иногда самогонки, но сегодня обходились без неё.
— Чего не спишь, парень? - спросил Егор, раскуривая цигарку. - Аль место непривычное? Аль клопы заели?
— Да нет, дядь Егор, всё хорошо, - Леонид затянулся, выпустил дым в звёздное небо. - Не спится просто. Мысли.
— Мысли - оно хорошо, - хмыкнул Егор. - Умный человек без мыслей не живёт. А ежели мысли кругом одной бабы вьются, так это уж не мысли, а наваждение.
Леонид поперхнулся дымом и уставился на Егора.
— А вы откуда...
— Дак я ж не слепой, - усмехнулся Егор в усы. - Видел, как ты вечером с Настькой-соседкой разговаривал. И как потом задумчивый ходил. И как сейчас вздыхаешь, на луну глядючи. Угадал?
Леонид помолчал, потом улыбнулся.
— Угадали, дядь Егор. Есть такое дело.
— Ну и что за девка? - Егор повернулся к нему, и в свете луны блеснули его живые, любопытные глаза. - Из местных, значит. Настька Савельева, дочка Ивана. Хорошая семья, работящая. Мать у неё - золото, отец - мужик справный. А сама она?
— А что сама? - Леонид пожал плечами, но в голосе его появились тёплые нотки. - Сама она... не знаю даже, как сказать. Простая вроде, но не простая. Глаза у неё... серые такие, глубокие. И смотрит не так, как другие. Будто боится чего-то, и в то же время - смелая. Подошла ведь. Другие вьются вокруг, стреляют глазами, смеются громко, а она тихо подошла, поздоровалась и говорит просто так, без этого всего... без кокетства.
— Ага, - кивнул Егор. - Тоська, значит, вьётся? Нинка? Это да, они мастерицы. А Настька - она другая. Скромная. Работящая. У них в семье все такие. Только вот...
— Что? - насторожился Леонид.
— Только вот она сама про себя плохого мнения, - вздохнул Егор. - Мать её всё хвалит, а она не верит. В зеркало глянется - морщится. Думает, некрасивая. А я тебе скажу, парень: красота - она разная бывает. Бывает, что с первого взгляда в глаза бросается, а через месяц уже и не глянешь. А бывает - тихая, спокойная, как вода в речке. Вроде и не заметишь сразу, а приглядишься - и оторваться не можешь. Вот Настька такая. Ты приглядись.
Леонид слушал и улыбался всё шире.
— Дядь Егор, а вы, я гляжу, и сватать готовы?
— А что? - Егор хитро прищурился. - Ты парень видный, городской, с образованием. Она девка добрая, работящая. Чем не пара? Только не спеши. Приглядись сначала. Поговори ещё. А там жизнь покажет.
— Спасибо за совет, - Леонид затушил папиросу о край лавки. - А вы правда думаете, что я ей понравился? Она так смущалась, глаза прятала...
— Эх, молодёжь, - Егор покачал головой. - Если б не понравился, не подошла бы. Если б не понравился, не стояла бы потом как вкопанная и не глядела тебе вслед. Глаза прятала, говоришь? Это она от смущения. От того самого. Так что, парень, не тушуйся. Бери быка за рога.
— Да какие быки, дядь Егор, мы ж только познакомились!
— А время, думаешь, ждать будет? - усмехнулся Егор. - Оно, время-то, оно быстро бежит. Оглянуться не успеешь - а Настьку уже кто другой присмотрел. Вон Тоська с Клавкой - они девки бойкие, если увидят, что ты нос воротишь, быстро переключатся. А Настька - она не побежит за тобой, не станет навязываться. Она гордая, хоть и тихая. Упустишь - потом локти кусать будешь.
Леонид задумался. А ведь прав дядька Егор. И про глаза прав, и про смущение. И про то, что время не ждёт - тоже прав. Вон сколько вокруг девчат, и каждая норовит поближе подобраться. А Настя - она правда другая. Не лезет, не навязывается, стоит в сторонке и смотрит своими серыми глазами, в которых и робость, и надежда, и ещё что-то такое, от чего у самого сердце заходится.
— Ладно, дядь Егор, - сказал он, поднимаясь с лавки. - Пойду спать. Завтра новый день. А там видно будет.
— Иди, иди, - Егор тоже встал, похромал к двери. - А насчёт Настьки - ты подумай. Хорошая девка. Добрая. Таких теперь мало.
В комнате Леонид долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, по которому бродили лунные блики. Он вспоминал, как Настя покраснела, когда он сказал, что запомнил её. Как теребила край платья, как отводила глаза, а потом всё же поднимала их - и в них было столько света, столько тепла, что городскому парню, видавшему всяких девчат, вдруг стало жарко.
А ещё он вспомнил, как она улыбнулась, когда он рассказал про грязь у тётки Марьи. Не громко, не нарочито, а тихо так, по-доброму. И ямочки на щеках появились. И глаза заблестели.
— Хорошенькая, - сказал он сам себе в темноту. - И сама не знает, какая хорошенькая.
Где-то через два дома, в такой же лунной темноте, Настя наконец провалилась в сон - тревожный, сладкий, полный серых глаз и тихих улыбок. И даже не догадывалась, что в эту самую минуту о ней думает тот, кого она уже боялась потерять, ещё даже не обретя.
Продолжение следует
