— Ты зачем приехала? — спросил мой муж и даже дверь шире не открыл.
Не “Маша, ты как добралась?”, не “Заходи, ты с дороги”, не “Соскучился”. А как будто я не жена его, а участковый.
Я стояла на лестничной площадке с дорожной сумкой, в мятом плаще, с пакетом детских вещей в руке и с таким чувством, будто мне в лицо холодной водой плеснули.
Из квартиры тянуло чужими духами, табаком и дорогим кофе. А ещё — той самой новой жизнью, в которую меня, как выяснилось, брать никто не собирался.
— В смысле — зачем? — спросила я. — Ты три недели не звонил.
— Работы много было...
Он дёрнулся. И в этот момент я поняла: дело не в его занятости.
* * * * *
Тогда мне было двадцать два, маленький сын спал у моей мамы в соседнем городе, а я всё ещё верила, что если мужчина поёт тебе под гитару, смотрит в глаза и говорит: “Ты мой талисман”, — то это, наверное, навсегда.
Глупая была. Молодая. В чудеса хотелось верить.
С Игорем мы познакомились в институте. Он на первом курсе уже был местной звездой: везде успевал, со всеми дружил, в свитере нараспашку, с гитарой наперевес, с шуткой наготове.
Такие парни входят в аудиторию — и воздух меняется. А я была тихая, домашняя, с косой и конспектами. Мне бы мимо пройти, но нет же.
На осеннем вечере он пел. Не скажу, что голос у него был великий, но цеплял. И смотрел он тогда прямо на меня. По крайней мере, мне так казалось.
После концерта подошёл, попросил помочь донести колонку, потом проводил до общежития, потом пошло-поехало.
— Ты у меня счастливая, — говорил он. — Как появился ты в моей жизни, всё по-другому пошло.
Мне это казалось милым. Сейчас бы я уже на другие критерии смотрела.
Поженились мы быстро. Денег не было совсем. Он сделал мне предложение надев палец сушку с маком и сказал:
— Кольцо потом будет. Сейчас только ты не откажи.
Я и не отказала. В двадцать лет много не надо. Кажется: лишь бы любил.
Свадьбу сыграли на деньги моих родителей. Скромно. Салаты в вазочках, белое платье напрокат, папин пиджак “на выход”, мамина слезинка над тортом.
Мама радовалась за меня. А отец с самого начала смотрел на Игоря как на человека временного.
— Петь он может сколько угодно, — говорил папа, разворачивая газету. — А кормить чем будет?
— Папа, ну он старается.
— Ага. Особенно хорошо старается лежать на диване до обеда.
Тогда я обижалась на отца страшно. Мне казалось, он просто вредный. А теперь думаю: старые люди иногда видят не романтику, а суть. Без спецэффектов.
Жить мы стали у моих родителей. Куда ещё? У него — мать с отчимом в однушке, там не развернёшься. А у нас трёшка, большая лоджия, мой письменный стол, старый диван в маленькой комнате — живите, молодые.
Мама его приняла. Даже рубашки ему гладила первое время. А папа терпел. Именно терпел. Потому что Игорь вроде и хороший, вроде улыбчивый, вроде “творческий”, но с обычной жизнью у него было туго.
Подработает на каком-нибудь банкете — три дня потом ходит как заслуженный артист. Принесёт мятый букет из ресторана, поставит в банку из-под компота и опять разговоры про студию, запись, знакомого звукорежиссёра и великое будущее.
А у меня уже токсикоз, потом живот, потом сын...
* * * * *
Учёбу я бросила не сразу. Сначала думала, что возьму академ, потом вернусь. Как же...
С ребёнком, с бытом, с мужем-музыкантом, который дома только переодеться успевает, — очень быстро понимаешь, где твои планы, а где реальная жизнь.
Сына мы назвали Кириллом. Памперсы тогда были роскошью, так что я стирала пелёнки руками в тазу. Ночами вставала к кроватке, днём варила суп, пока он репетировал где-то с такими же голодными “будущими звёздами”.
На мне был ребёнок, на маме часть быта, на папе — оплата всей нашей жизни. А Игорь всё “шёл к мечте”.
— Ну потерпи ещё чуть-чуть, Маш, — говорил он, стягивая с шеи шарф. — Ещё немного, и нас заметят.
Нас. Очень удобное слово. Когда успех общий, а тащит кто-то один.
Однажды он влетел домой ночью, когда я уже почти уснула рядом с сыном. Глаза горят, волосы мокрые от снега, на губах улыбка до ушей.
— Всё! Есть шанс! Меня зовут в Москву! Не просто так, а с контрактом! С жильём! С нормальными деньгами!
Я, как дура, села на кровати и даже расплакалась от радости.
— Игорь, правда?
— Правда. Завтра поезд.
— Завтра?!
— А чего тянуть? Такие вещи не ждут.
Потом он замялся.
— Только вас с собой пока никак не взять.
— Это как?
— У них квартира служебная. Маленькая. И вообще… там пока не до ребёнка. Надо встать на ноги, осмотреться. Я устроюсь и заберу вас.
Вот тут мне бы уже задуматься. Но я всё ещё была в том возрасте, когда женщина умеет объяснить себе любое неудобство, если любит.
— Ладно, — сказала я. — Езжай. Мы подождём.
Он уехал.
Сначала звонил. Коротко. На бегу. Потом реже. Потом “прости, репетиция”. Потом “я тебе позже перезвоню”. Потом вообще тишина.
Я сидела у телефона в коридоре, на табуретке, чтобы не разбудить ребёнка. На батарее сохли детские ползунки. В кошельке — три смятые купюры. В голове — только одно: что случилось?
— Мама, с ним беда, — говорила я. — Он бы не пропал просто так.
Папа однажды вошёл в комнату, положил на стол газету и сказал:
— Вот твоя "беда".
Там была маленькая заметка: “Восходящий певец Игорь Лавров представил новую композицию на закрытой вечеринке”. Фото крошечное, но его я узнала сразу. Пиджак новый. Рядом какая-то женщина в блёстках. Лицо довольное, как у кота возле сметаны.
Я не поверила.
Собралась и поехала. Мама осталась с Кирюшей. Папа молча дал денег на билет, только сказал:
— Смотри в оба. И не смей перед ним унижаться.
Очень правильный был человек. Строгий, но правильный.
Нашла я его не сразу. По знакомым, по каким-то телефонам, через студийного мальчишку, который сначала мне наврал, потом сжалился. Адрес дал.
И вот я стою на лестничной площадке. Сумка в руке. Он в дорогой рубашке. И глаза у него не виноватые, а раздражённые.
— Пройти можно? — спросила я.
— Не сейчас.
— Почему?
— Потому что неудобно.
Вот тут уже всё стало совсем ясно.
— У тебя там кто-то есть?
Он тяжело выдохнул, как будто я его утомила.
— Маш, давай без сцены.
— То есть есть.
Он помолчал. Потом всё-таки вышел на площадку и прикрыл дверь за собой.
— Пойдём, посидим где-нибудь.
Мы сели в кафе через дорогу. Там скатерти были в кофейных пятнах, официантка жевала жвачку, на столе стояла сахарница с обломанной крышкой. А он сидел напротив, крутил в руках новые ключи и рассказывал мне, как у него всё завертелось.
— Тут другой ритм, понимаешь? Другие люди. Возможности. Ты не представляешь, как всё быстро.
— Я представляю только, что твой сын третий месяц без отца.
— Ну я же не умер.
— Нет. Просто очень вовремя забыл, что у тебя семья еще есть.
Он недовольно поморщился.
— Маша, ну что ты хочешь от меня сейчас? Чтобы я всё бросил? Я только начал выбираться из нищеты.
— Я хочу понять, ты вообще собирался нас забирать?
Он посмотрел в окно.
— Если честно… даже не знаю.
Вот от этого “если честно” мне захотелось швырнуть в него чашкой. Не от измены даже. От спокойствия. От того, как легко человек смахнул нас, как со стола крошки.
— А сказать нельзя было? — спросила я. — Не держать меня в подвешенном состоянии, не ждать, пока я сама приеду как дура?
— Я не хотел скандала.
— Можно подумать сейчас у нас всё мирно, да складно.
Он помолчал, потом вдруг наклонился ко мне и заговорил тем самым голосом, от которого раньше у меня всё на душе таяло.
— Маш, ты пойми. Здесь всё по-другому. Публика, тусовка, знакомства. Рядом постоянно женщины. Это практически часть моей работы.
Я даже не сразу поняла, что он это всерьёз.
— Что значит “часть работы”?
— Ну… я не монах. У тебя дома ребёнок, пелёнки, мама с папой. А у меня сейчас совсем другая жизнь. Не надо всё усложнять.
— То есть ты предлагаешь мне сидеть у родителей, растить твоего сына и радоваться, что мой муж “работает”?
— Зачем так грубо? Я же не говорю о разводе. Будем как-то… параллельно. Я помогать буду.
Вот тут, наверное, во мне и умерла та девочка, которая верила в гитару и в дырку от бублика вместо кольца.
Я достала из кошелька деньги за свой чай, положила на стол и сказала:
— Помогать ты будешь по суду. А жить “параллельно” я с тобой не собираюсь.
Он усмехнулся:
— Ты сейчас горячишься.
— Нет. Я наконец-то остыла.
И ушла.
Самое странное — обратно я ехала уже не в слезах. Пусто было и обидно — так, что в висках стучало. Но без этой прежней мольбы “а вдруг он одумается”.
Не одумается. Такие не одумываются, пока у них аплодисменты в ушах.
* * * * *
Развод оформляла сама. На алименты тоже подавала сама. Он сначала увиливал, потом платил через раз, потом пропадал, потом всплывал в каких-то передачах второго сорта.
Большой звездой так и не стал, кстати. Хватило его на несколько лет. Потом новые лица пошли, помоложе, талантливее. А жизнь — она длинная. Не всё на одном припеве заканчивается.
Я вернулась в институт. Не сразу, с перерывом, с хвостами, с ребёнком, с мамиными пирожками в контейнере и папиным бурчанием “не носись без шапки”.
Доучилась. Пошла работать. Кирилл вырос нормальным мужиком, слава богу, пошел не в отца.
Однажды, лет через пятнадцать, Игорь позвонил сам.
— Как сын? — спросил.
Я чуть телефон не выронила от этой наглости.
— Вырос, — говорю. — Без твоих романсов.
— Не надо так.
— А как надо? С благодарностью?
Он что-то мялся, потом сказал:
— Я, наверное, был дурак.
— Поздно, Игорь, — ответила я. — У нас давно другая жизнь.
Знаете, что обиднее всего? Не то, что он ушёл. А то, что я так долго считала его талант чем-то, ради чего можно потерпеть собственное унижение.
Как будто если мужчина красиво поёт, ему можно меньше быть мужем и отцом.
Нельзя.
Голос голосом, гитара гитарой, а если человек при первом удобном случае вычёркивает тебя и ребёнка из своей новой жизни — цена ему три копейки. Хоть обвесься ты сценой, поклонницами и софитами.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...