Говорят, в китайском языке есть такая фраза – «проклятие»: «Чтоб тебе жить в эпоху перемен!» Разумеется, самое главное в жизни – это стабильность. Но человек начинает догадываться об этом только с возрастом. Вот кошка – совсем другое дело. Посмотрите внимательно на вашу кошку – и сразу же поймёте, что про стабильность она понимает буквально с детства, инстинктивно. Это, можно сказать, «написано» у неё на мордочке.
Когда стабильности не хватает, то, как правило, это происходит оттого, что люди, осознанно или не очень, почему-то сами портят жизнь себе, а чаще – другим. Этим то и дело занимаются как отдельные удивительные субъекты, так и целые сообщества. А потом, по прошествии многих лет и даже десятилетий, окидывая мысленным взором свою недавнюю историю, люди даже удивляются: И как это всех нас так угораздило? Но вернуть всё назад, чтобы стало «как прежде» уже невозможно. А возможно только немного погрузиться в эти воспоминания и попытаться описать для потомков, как это было. Стараясь при этом никого не оскорбить. Это очень важно.
Недавно я нашёл свою старую записную книжку. Оказалось, в те годы, когда наша страна прекращала своё существование и сменялась другой, новой и сперва непонятной (1990-1995 гг.) я вёл рукописный дневник. Эти страницы, исписанные мелким почерком, представляют собой буквально «хронику выживания» в Москве. Чтобы заработать на жизнь, я вынужден был браться тогда за выполнение самых разных работ. Приведу только некоторые, на мой взгляд, самые необычные, либо занимательные эпизоды моих случайных заработков в этот период.
Страна наша, СССР, начиная с середины 80-х гг прошлого века, с развитием так называемой «перестройки», под руководством М.С. Горбачёва, начинала «катиться под откос». Но люди в массе своей этого не осознавали, совсем. Сначала у нас в «институте по конструкциям», где я тогда работал научным сотрудником, как и во многих других организациях, состоялись «демократические выборы» Генерального директора института. Проводились шумные собрания в большом актовом зале на пятом этаже. Мне, только недавно демобилизовавшемуся из Советской Армии, всё это казалось какими-то странными «играми». Но мало того, теперь собственно работа стала занимать меньше времени. Некогда стало работать. Потому что по радио каждый рабочий день передавали прямые трансляции с Первого Съезда Народных депутатов СССР. Мы это всё слушали и горячо обсуждали между собой. А вечером, по телевизору, все тогдашние юмористы упражнялись в стёбе по поводу происходившего на этом съезде. Больше всех запомнились Хазанов и Петросян. Фраза одна запомнилась навсегда: «какой народ – такие и депутаты». Вроде как, мы сами, прежде всего, виноваты во всём этом бардаке.
На психику людей такое постоянное «давление» порой оказывало неожиданное воздействие. Приведу несколько примеров различных судеб, в качестве иллюстраций. Начальник одного из отделов нашего «института по конструкциям» в обеденный перерыв, брал мегафон из комнаты с табличкой «парткабинет», выходил с этим мегафоном под окна нашей организации и кричал: «Коммунисты! Выходите! Покайтесь!». Но никто не выходил, поэтому он возвращал мегафон туда, где его взял, и сам возвращался на своё рабочее место. На следующий день всё повторялось. Спустя какое то время, его уволили по состоянию здоровья. Говорят, он потом достаточно долго лечился в одном известном медицинском учреждении. А вот его заместитель, примерно в то же самое время, в порядке личной инициативы, устроился на общественных началах в избирательный штаб Бориса Ельцина. Ну а затем, разумеется, тоже уволился из нашего института. После у нас ходили слухи, что этот бывший заместитель начальника отдела и нынешний (тогда) префект одного из округов города Москвы – одно и то же лицо.
Одна из моих коллег, сотрудница нашего научного отдела, увлекалась спортивным сплавом на катамаранах, по порожистым рекам в Карелии. В одном из таких походов она познакомилась с приятным молодым человеком, они поженились. А вскоре она уволилась. Устроилась на работу к отцу своего молодого мужа, который оказался подчинённым самого Чубайса. Спустя какое-то время, молодожёны уехали на постоянное место жительства в США. Их там по какой-то «квоте» поселили в городе Цинциннати, как беженцев. Хотя у нас в Москве их вроде бы никто не обижал.
В те времена в нашем большом актовом зале периодически выступали российские политики, самые на тот момент известные и популярные. Приезжал Гавриил Попов, впоследствии первый мэр Москвы. Приезжал Борис Ельцин (в феврале 1991 года), впоследствии – первый Президент России. Они говорили много умных фраз и все собравшиеся им аплодировали. Институт перешёл на так называемый «хозрасчёт» и мы все стали получать большие зарплаты. Жизнь постепенно дорожала, но на нас конкретно это не сказывалось. К сожалению, так продолжалось очень недолго.
Как-то так неожиданно получилось, я даже сейчас не могу припомнить, каким образом, но только оказался наш отдел «должен» нашему же институту. И другие отделы тоже оказались в должниках. Нам объявили, что пока ситуация не выправится (то есть, пока мы сами, своим трудом, её не выправим), все мы будем получать поровну, по 132 рубля в месяц. При этом по радио и по телевидению постоянно говорилось о том, что никто не может получать меньше 350 рублей в месяц, и что власти это «гарантируют». Когда я своим знакомым говорил про 132 рубля, мне никто не верил.
Теперь мы собирались на работе один раз в неделю, по вторникам. Вместе в одной большой комнате пили чай. Потом начиналось «производственное совещание», на котором обсуждались два вопроса: «кто виноват» и «что делать». Затем, вконец переругавшись, мы разбредались по своим маленьким комнаткам, и пили там чай уже каждый сам по себе. А после разъезжались на метро и автобусах по домам, до следующего вторника. К этому времени огромное помещение, которое некогда занимал наш отдел, было поделено перегородками из гипсокартона на каркасе из деревянных брусков, на множество комнаток - «клетушек». Значительная часть этих комнаток сдавалась в аренду. И наш красивый актовый зал, тот самый, где мы аплодировали Ельцину, тоже прекратил своё существование: его разделили по высоте на два этажа, каждый из которых тоже поделили перегородками и сдали в аренду.
Я уже писал про это в одной из своих статей:
Во всём нашем «институте по конструкциям» активно шли сокращения численности работников. Порой какой-нибудь научно-технический или проектный отдел уменьшался до такой степени, что его просто расформировывали. Так, в конце концов, случилось и с нашим отделом. У меня осталась на память фотография. Мы с моим товарищем Евгением пришли «в гости» к бывшим нашим коллегам. Поскольку на тот момент мы с ним уже уволились из «института по конструкциям». Посидели, вспомнили былое. Ненадолго подняли друг другу настроение. Как оказалось, через две недели после нашей встречи и этот отдел тоже расформировали (ликвидировали).
Стали мы все, каждый сам по себе, искать, где бы найти какую-нибудь работу, чтобы за неё деньги платили. С этим тогда в стране были большие проблемы. И в Москве тоже.
Мой друг Евгений как-то позвонил и спросил, нужен ли мне колбасный сыр. Мне были нужны любые продукты. Я приехал по указанному адресу, на Ленинский проспект, слева от универмага «Москва», в полуподвал жилого дома. Там за дверью с табличкой «парткабинет» находилась очень большая комната, почти без мебели. В дальнем углу, на тумбе, обтянутой красной, «кумачовой» тканью, помещался белый гипсовый бюст Ленина. Бюст был повёрнут лицом в угол, как будто Ленин в чём-то провинился перед присутствующими. Их было пять или шесть человек, и они сгруппировались вокруг стола, недалеко от стены. Из мебели, кроме стола, в комнате был ещё один стул. На столе стояло «чудо техники» – персональный компьютер. Люди, столпившиеся вокруг компьютера, горячо обсуждали, по сколько центов за штуку можно было бы продавать веники сорго, если вдруг удастся заполучить оптом партию таких веников стоимостью сколько-то там долларов. Всю середину помещения занимала огромная груда, состоявшая из «палок» колбасного сыра. У дверей меня встретил Евгений. Он сказал, что теперь в этом помещении будет работать их «новая фирма», а сегодня из Воронежа привезли целый грузовик колбасного сыра, они его разгрузили прямо сюда. И я могу потихоньку взять пару «палок», пока никто не видит. Я тогда взял себе за правило ходить и ездить по Москве со своим туристским станковым рюкзаком типа «Ермак». Он для меня был, как «авоська», вдруг чего попадётся. Вот и в тот раз я сунул сыр под клапан, в недра рюкзака. А, поскольку рюкзак станковый, то есть со специальным каркасом, то на внешний вид он при этом нисколько не изменился. И я так и ушёл, шепнув напоследок «спасибо» Евгению.
На следующий день оказалось, что прошедшей ночью кто-то обокрал этот «офис». Сыр воры не тронули, унесли только компьютер. В результате, «новая фирма» так и не открылась.
Поскольку подавляющее большинство москвичей бедствовало, все искали себе каких-то путей к существованию. А, поскольку все люди разные, некоторые в сложной жизненной ситуации занялись кражами. Количество таких преступлений в городе резко возросло. Не успели мы с моей молодой супругой съездить куда-то на Таганку и «выручить вещами» двух своих хороших знакомых, у которых неизвестные в бане украли все их вещи, как буквально через пару дней, в наше отсутствие, обокрали нашу квартиру. Помимо всего многого, у нас украли импортную двух кассетную магнитолу. Я давал показания сотрудникам милиции, несколько милиционеров побывали у нас, «на месте преступления». Одного из них заинтересовала аудио кассета с песнями популярного тогда Игоря Талькова. Этот сотрудник милиции попросил у меня эту кассету, «послушать». Когда, через несколько дней, я явился в отделение милиции, для дачи дополнительных показаний, и спросил о том милиционере, которому я «дал послушать» кассету, то узнал, что он вообще не из их подразделения, это были так называемые «приданные силы». И увидеть его, а тем более получить обратно кассету с песнями Талькова, у меня нет никакой возможности. Ну, ведь правильно же, раз у меня магнитофон украли, зачем мне теперь кассета, всё равно её слушать не на чем! Стоит ли говорить, что потом, конечно же, этих преступников, которые обворовали нашу квартиру, они не нашли.
По телевизору регулярно показывали Анатолия Борисовича Чубайса (не к ночи будь помянут), который был тогда в нашей стране «главным приватизатором». По радио, в газетах, в специально распространяемых цветных листовках рассказывалось о том, как правильно распорядиться своим «ваучером». Так называлась некая казённая бумага «на предъявителя», которую выдавали каждому гражданину новой России. Объяснялось при этом, что всё достояние страны, которое будет подвергнуто «приватизации», при помощи этих бумаг будет поровну поделено между всеми гражданами. На каждый такой «ваучер» со временем можно будет приобрести два автомобиля «Волга». Люди не верили, но брали «ваучеры», раз дают. После получения «ваучер» надо было куда-то «вложить», в какое-нибудь предприятие, или в какой-нибудь «приватизационный фонд». Помнится, я куда-то ездил через пол-Москвы, заранее, с ночи, записывался в очередь, чтобы сдать свой «ваучер» и получить вместо него «акции инвестиционного фонда». А потом, через несколько месяцев, уже в другом офисе, в другом месте я получил так называемые «дивиденды за первое полугодие», чуть больше 1000 рублей. Разумеется, потом больше никаких «дивидендов» я по этим «акциям» никогда не получал.
Запись в какую-то очередь, составление каких-то списков, периодические, раз в несколько дней, переклички – всё это в то время было обыденным делом. Наступил период просто-таки тотального дефицита. Я одновременно состоял в трёх таких очередях – на покупку холодильника, комплекта кухонной мебели и раскладного диванчика типа «Малютка». На такие хлопоты уходило огромное количество времени, на основную работу времени оставалось немного, да там и не платили достойные деньги. Например, диванчик «Малютка» я приобрёл, после того как ездил отмечаться в очереди каждую неделю в течение примерно трёх месяцев. И мне очень повезло: я оказался одним из четырёх последних счастливчиков, как выяснилось потом, это был последний привоз в мебельный магазин таких диванчиков, больше их уже не привозили.
Специфической работой оказалась, как мне было сначала сказано, «работа курьером». Оказалось, что на самом деле мне предстоит возить зарплату бригаде лесозаготовителей в Костромскую область, в городок Кологрив. На такую работу брали только по особой рекомендации, один мой приятель, Юра, меня рекомендовал. Я получал у моего «работодателя» пачки денег, пятитысячными купюрами, засовывал их в специальный широкий пояс («кушак»), оборачивал его вокруг себя, поверх надевал свою одежду. Ехал ночь в поезде до станции Мантурово, а утром оттуда – на местном рейсовом автобусе до конечной остановки. Далее – пешком, по деревянным мостовым, до конторы леспромхоза. Там я сдавал всю сумму их ответственному лицу. И мог отправляться в обратный путь.
Таких поездок у меня получилось две. Первый раз, 2 марта 1993 года, помню, все купюры были ещё старого образца, «синенькие». А во второй раз, через неделю, половина купюр были уже «красненькими», то есть привычного и сегодня цвета. Вторая поездка чем-то неуловимо отличалась от первой. Я скоро понял, чем. Теперь, в отличие от первого раза, люди на улице в Кологриве улыбались мне, как старому знакомому, говорили: «Здравствуйте! Вы опять к нам приехали?». Людей можно было понять, в первый мой приезд они увидели на улице какого-то постороннего, незнакомого им человека, а затем, на следующий день, местным работягам выдали зарплату. Поэтому теперь, завидев меня, они радовались, предвкушая очередную выплату. Я понял: моё «инкогнито» раскрыто, больше сюда ездить мне нельзя. В следующий раз по дороге «туда» выследят, дадут по башке – и всё.
Мой станковый рюкзак «Ермак» способствовал многим моим подработкам. Чего я только в нём не возил! Перевозил по Москве, на общественном транспорте мелкие партии продуктов: то полукопчёную колбасу, то копчёные рульки, то кости крупного рогатого скота. Плата за такую работу обычно была «натурой»: мне доставалась некоторая часть из того, что я перевозил.
Другой мой приятель, по профессии инженер-химик, предложил как-то поработать по доставке каких-то химических реактивов. Нужно было перевозить (на себе, общественным транспортом) довольно большое количество метасиликата натрия. Этот реактив по виду представлял собой что-то, очень похожее на сырой речной песок. Обычный песчаный грунт, как известно, состоит главным образом, из силиката натрия, а тут не просто силикат, а – «мета». Приятель мой взял две большие крепкие сумки, а я вставил в свой рюкзак толстый полиэтиленовый мешок от какой-то химии. Брать реактив мы должны были на химическом складе. Проблема заключалась в том, что на груз не было никаких документов, накладных и тому подобного. А два мужчины, несущие тяжёлую поклажу по улице, могли вызвать подозрение у сотрудников милиции. Поэтому, была придумана «отмазка», что мы занимаемся строительными работами в квартире, и несём песок, чтобы, смешав с цементом, выполнить цементную стяжку пола. Один раз, когда нас утром на улице всё-таки остановила милиция, мы им так и сказали. Накануне ночью, действительно шёл дождь. Поэтому «мокрый песок» у сотрудников милиции подозрений не вызвал. Хорошо, что они не стали его щупать пальцами, а только взглянули. Потому, что, в отличие от обычного мокрого песка, этот «метасиликат» вдобавок был ещё и мылкий на ощупь. В общем, обошлось.
Но на химических складах, видимо, стали усиливать меры по сохранности того, что там хранилось. И нам «подвалила» ещё одна работа: установка замка и ремонт двери в помещение склада. Это помещение оказалось буквально забито многочисленными стеклянными склянками с притёртыми пробками. Это были самые разные химические вещества. Запах от содержимого исходил неприятный. Но мы должны были выполнить все необходимые работы, закрыть склад на ключ – и только тогда можно было уходить. В довершение ко всему, я как-то неудачно выронил молоток, он упал на одну из баночек и разбил её. Содержимое баночки вытекло, и химический запах стал гораздо сильнее и нестерпимее. Я, на всякий случай, присел на корточки перед треснутой баночкой, вынул из кармана ручку и листок бумаги, аккуратно переписал название реактива с этикетки, после чего положил этот листок в нагрудный карман. Чтобы, если я вдруг потеряю сознание, то сотрудники скорой медицинской помощи увидят надпись, прочтут и поймут, от чего именно меня надо спасать. Хорошо, что эта мера предосторожности мне не пригодилась. Мы, наконец-то закончили ремонт этой двери, а потом тут же ушли оттуда, с сильной головной болью, но с чувством выполненного долга. В качестве оплаты за эту работу я получил от своего «работодателя» 4 килограмма колбасы. Химикаты в качестве «натуроплаты» не годились.
Припоминается ещё одна подработка, относящаяся к тому же периоду «выживания», 1993 году. На этот раз, меня привлекли к работе мои бывшие коллеги из «института по конструкциям». Работа заключалась в проектировании и создании чертежей проекта реконструкции ангара в аэропорту имени Джона Кеннеди, в Нью-Йорке. На моих бывших коллег вышли сотрудники американского проектного бюро под интересным названием «Осташкевич и Жирмунский». Они сообразили, что проектировщикам в России за такую работу можно будет заплатить существенно меньше, чем, если бы это делать в США. В этой работе были свои сложности. Выданные нам американские нормы проектирования были, разумеется, на английском языке. Сильно «напрягала» непривычная для нас американская система единиц измерений – диаметр отверстия 5/16 дюйма и тому подобное. Чертили тогда не так как теперь, с помощью компьютерной программы, а по-старинке, карандашами на больших листах ватманской бумаги. Я у себя дома, в квартире, наладил место для вычерчивания этих листов, которых было много. Работа затянулась недели на две. Именно на этот период моей трудовой деятельности пришлись так называемые октябрьские события 1993 года. Когда в нашей стране боролись друг с другом президент и парламент. Сначала кровопролитные столкновения двух противоборствующих сторон происходили у московского «Белого Дома», а затем – у телецентра «Останкино». Я выписывал на чертежах разные футы и дюймы, одновременно посматривая прямую трансляцию CNN по телевизору. У иностранных корреспондентов эти трагические события почему-то назывались «мятеж коммунофашистов». Под конец трансляции мой старый советский телевизор марки «Юность» сломался. Не выдержал показывать всё это безобразие.
Когда я, наконец, закончил работу над чертежами, октябрьские события, как говорится, уже стали достоянием истории. Я отвёз готовые чертежи своим коллегам-посредникам. И получил за свою работу 290 долларов! Таким образом, это задание оказалось моей самой высокооплачиваемой временной работой. Через пару дней мы с супругой поехали в центр Москвы, на Чистые Пруды, и купили там, в магазине-салоне «Богатый SHOP», корейский телевизор SHIVAKIс диагональю экрана 14 дюймов. Теперь-то я уже знал толк в этих дюймах. На это ушли почти все заработанные деньги, а на остаток, в соседнем ларьке прикупили большую бутыль израильской персиковой водки, называемой в народе «песаховка», чтобы «обмыть» покупку.
Вскоре мой приятель Евгений предложил мне не постоянную, но вполне себе регулярную работу. И я стал на какое-то время «обследователем» грузоподъёмных кранов. Стали мы вдвоём с моим коллегой Евгением обследовать мостовые краны в цехах на разных московских и подмосковных предприятиях. По итогам каждого такого обследования мы составляли отчёт. Потом представитель предприятия с этим отчётом шёл в инспекцию «Госгортехнадзор», и там ему выдавали разрешение на «консервацию» крана. А уже потом, кран под потолком цеха считался не только ненужным, но и «законсервированным», то есть – неопасным, и на него уже можно было не обращать никакого внимания. Внизу, в цеху, всё оборудование «выкорчёвывалось», вывозилось и выбрасывалось (сдавалось в металлолом), а большое пустое пространство, отапливаемое и под крышей, сдавалось в аренду или продавалось.
Впоследствии там появлялись склады, автосервисы, торговые центры и многое другое. А часто такие цеха много лет потом стояли пустыми и ненужными призраками. Сейчас все эти объекты давно уже снесены, там построены новые жилые кварталы, и даже целые микрорайоны.
Всякий раз, приходя с Евгением на какое-нибудь московское или подмосковное предприятие, перед началом работ по обследованию крана, мы просили местного сотрудника предоставить нам место, чтобы переодеться в рабочую спецодежду. Спецовку мы приносили с собой, в рюкзачках. Нам, как правило, отпирали рабочую раздевалку. Или просто показывали, где она находится. В местной раздевалке не было никого. Ведь предприятие уже не работало. И всякий раз, переодеваясь, или жуя захваченный из дома бутерброд, я видел настенный календарь. В своей раздевалке рабочие прикрепляли на стену календарь, чтобы удобно было посмотреть, когда рабочая смена, когда выходной, а когда – укороченный предпраздничный день. Календарь висел на стене весь год, а с наступлением следующего года его заменяли на новый. Так было, пока сюда приходили рабочие люди. А когда они переставали приходить, то и некому было снимать старый календарь и вешать новый. Некому и незачем.
А теперь о том, какие же календари я видел на стенах рабочих раздевалок многих, очень многих московских и подмосковных предприятий. Это были календари за 1988, 1989, и, реже – за 1990 год. Это были годы, когда ушла жизнь из этих предприятий.
Не так давно, минувшей осенью, мы снова вспоминали события в Москве, случившиеся в октябре 1993 года (Боже мой, как давно всё это было!). Вспоминали так называемую «неудавшуюся революцию», унёсшую, к сожалению, много жизней. До сих пор ведутся споры, сколько именно. Теперь я понимаю, что всё это было борьбой за власть, в которую втягивали людей под предлогом обещания «вернуть всё, как было раньше». Это был обман, ничего вернуть тогда было уже нельзя. Потому что всё рухнуло ещё в 1988-1990 годах. От былого могучего СССР уже тогда оставалась лишь «скорлупка», внешний хрупкий облик. Забыть это невозможно. И даже теперь, в такую пору тихого пушистого зимнего снегопада, я до сих пор вспоминаю эту историю. Вспоминаю старые настенные календари, как улики уничтожения моей родной страны, которой больше нет и никогда не будет.