РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
После поездки за клюквой прошла неделя. Неделя, которая разделила жизнь Лизы на «до» и «после». До той поездки она только издали видела Егора, только краем глаза ловила его взгляды. А теперь... теперь что-то изменилось.
Она не могла объяснить, что именно. Но когда они встречались на улице — случайно, мельком, — он смотрел на нее иначе. Дольше. Глубже. Будто хотел что-то сказать, но не решался.
Нюрка ничего не замечала. Она была счастлива, занята приготовлениями к свадьбе, бегала по магазинам в райцентр, выбирала платье, посуду, полотенца.
Прибегала к Лизе каждый день — делиться, советоваться, хвастаться.
— Лизка, смотри, какие занавески купили! Голубые, в цветочек! Егор сказал — красиво!
— Лизка, мы после свадьбы в город поедем, на два дня!
Ты за нашим присмотришь? За домом?
— Лизка, Егор сказал, что любит меня! Представляешь?!
Лиза кивала, улыбалась, обнимала подругу. А внутри что-то умирало каждый раз, когда она слышала имя «Егор».
Колька приходил каждый вечер. Сидел на лавке, пил чай с пустыми травами, рассказывал про работу, про лес, про грибы.
Лизе было с ним легко — не нужно притворяться, не нужно прятать глаза.
Он все понимал, ничего не требовал, только смотрел преданно и ждал.
— Коль, — сказала она однажды, — зачем ты ходишь?
Я же тебе ничего не обещаю.
— А я и не жду обещаний, — ответил он. — Мне просто с тобой хорошо. Посидеть, поговорить
. Ты не гони — и ладно.
Она не гнала.
Иногда казалось, что Колька — это ее спасение. Тихая гавань, где можно укрыться от этой мучительной любви, от этой боли, от этой невозможности.
Но стоило ему уйти, как мысли возвращались к другому.
В пятницу вечером Нюрка прибежала заплаканная. Лиза ахнула:
— Нюр, что случилось?!
— Мать с отцом ругаются, — всхлипнула Нюрка, утирая слезы кулаком. — Из-за приданого. Мать говорит, мало дают, отец — что хватит.
Егор приходил, такой злой ушел. Говорит, не нужны ему эти коровы и перины, лишь бы я была. А они все ругаются!
Лиза обняла подругу:
— Успокойся. Все утрясется. Свадьба же не завтра.
— Через две недели! — Нюрка разрыдалась громче. — А они все ссорятся!
Лизка, я боюсь, что Егор раздумает!
— Не раздумает, — твердо сказала Лиза. — Он тебя любит.
Видно же.
— Правда? Видно? — Нюрка подняла на нее заплаканные глаза.
— Правда, — ответила Лиза и почувствовала, как эти слова режут горло, как ножом.
Нюрка успокоилась, попила воды, ушла. А Лиза долго сидела у окна, глядя в темноту. Где-то там, за этой темнотой, жил Егор. Думал о Нюрке. Ссорился с родителями из-за приданого. Готовился к свадьбе.
А она? Она просто сидит у окна и смотрит на звезды.
****
В субботу утром Лиза пошла на реку — полоскать белье.
Набрала в корзину простыни, детские рубашонки, материны юбки — всё, что накопилось за неделю. Спустилась к воде, встала на мостки, начала полоскать.
Вода была холодная, руки сразу занемели, но она привыкла. Полоскала, выжимала, складывала в корзину. Мирная работа, привычная, успокаивающая.
— Лиз.
Она вздрогнула, обернулась. На берегу стоял Егор.
Сердце ухнуло вниз, как камень в воду. Она выпрямилась, вытерла руки о фартук.
— Ты чего здесь? — спросила тихо.
— Тебя искал, — ответил он просто.
— Зачем?
Егор помолчал, потом подошел ближе, к самой воде. Стоял, смотрел на реку, на поплавки, что качались у берега.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Просто искал.
Думал о тебе.
У Лизы пересохло во рту.
— Не надо, — прошептала она. — Не надо обо мне думать. Ты жених.
У тебя невеста есть.
— Знаю, — кивнул он. — Знаю.
Он повернулся, посмотрел на нее. Глаза у него были усталые, с синими кругами под глазами, будто не спал ночь.
— Лиз, я не могу перестать думать о тебе. С того вечера, как ты на крыльце стояла.
С той поездки. С той картошки, что я тебе дал.
Ты мне снишься каждую ночь.
Лиза зажмурилась. Слова падали в душу, как капли дождя в сухую землю, — и прорастали болью.
— Не надо, — повторила она. — Не надо так говорить.
У нас ничего не может быть.
Ничего.
— Почему? — спросил он.
— Потому что Нюрка. Она моя подруга. Она тебя любит. Вы поженитесь скоро.
— А если не поженимся?
Лиза открыла глаза, посмотрела на него:
— Что?
— Если не поженимся? Если я откажусь?
— Ты с ума сошел, — выдохнула она. — Ее же убьет это. Всю деревню опозоришь.
И себя, и ее, и меня заодно.
Егор молчал, смотрел на воду. Потом сказал тихо:
— А если я люблю тебя?
У Лизы подкосились ноги. Она опустилась на мостки, села прямо на мокрые доски, глядя перед собой невидящими глазами.
— Не может быть, — прошептала она. — Ты ее выбрал. Ты сватался.
— Я ошибся, — сказал Егор. — Я думал, она — то, что надо. Веселая, яркая, легкая. А потом увидел тебя. И все перевернулось.
Лиза сидела, молчала. В голове шумело, как в реке в половодье. Он любит? Ее? Эту замухрышку, замученную, нищую, с детьми на руках, с пьяным отцом?
— Ты врешь, — сказала она. — Себе врешь. Не может такого быть.
— Может, — он присел рядом на корточки, заглянул в глаза. — Лиз, посмотри на меня.
Я не вру.
Я никогда не врал.
Она посмотрела. Глаза у него были честные, открытые, и в них была такая тоска, что сердце зашлось.
— И что нам делать? — спросила она шепотом.
— Не знаю, — ответил он. — Думаю. Всю ночь думал.
Может, уехать? Вдвоем?
Лиза покачала головой:
— Нельзя мне уехать. У меня дети. Мать. Отец пропадет без меня
. Они с голоду умрут.
— А я? — спросил он. — Я без тебя умру.
— Не умрешь, — горько усмехнулась она. — Женишься на Нюрке, дети пойдут, забудешь.
— Не забуду.
Они сидели на мостках, над холодной водой, и молчали. Солнце поднималось выше, пригревало спины. Где-то за рекой мычала корова, кричали петухи. Жизнь шла своим чередом, а для них двоих время остановилось.
— Иди, — сказала Лиза. — Иди отсюда. Не надо, чтоб нас видели вместе.
И так языки чешут.
Егор встал, помедлил, потом взял ее руку — мокрую, холодную, в цыпках — и поднес к губам.
Поцеловал нежно, бережно.
— Я приду вечером, — сказал он. — К заднему забору.
Придешь?
Она хотела сказать «нет», хотела отказаться, но вместо этого кивнула.
Он ушел. А Лиза долго еще сидела на мостках, глядя на воду, и слезы текли по щекам, падали в реку, уносились течением.
День тянулся бесконечно. Лиза делала дела — топила печь, кормила детей, стирала, убирала, — а сама все время смотрела на часы.
Стрелки ползли медленно, будто издевались.
Отец пришел пьяный, лег спать. Мать ушла на ферму, сказала — до вечера.
Дети наигрались и уснули. Лиза сидела у окна и ждала, когда стемнеет.
Сердце колотилось где-то у горла. Зачем она согласилась?
Что она ему скажет? Что он ей скажет? И как после этого смотреть в глаза Нюрке?
Но ноги сами понесли ее к заднему забору, когда за окнами сгустились сумерки.
Он уже ждал. Стоял у плетня, прислонившись к жерди, смотрел на звезды. Услышал шаги — обернулся.
— Пришла, — выдохнул с облегчением.
— Пришла, — эхом отозвалась она.
Они стояли по разные стороны забора, как тогда, в первую ночь.
— Лиз, — начал он, — я все решил.
— Что? — замерла она.
— Завтра пойду к Нюркиным родителям и все скажу. Что не могу на ней жениться.
Что люблю другую.
— Нет! — вырвалось у Лизы. — Не смей!
— Почему?
— Потому что это неправильно! Ты обещал! Она готовится! Вся деревня знает!
Ты ее опозоришь на всю жизнь!
— А если я не люблю ее?
Если люблю тебя?
Лиза зажмурилась, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Не надо меня любить, — прошептала она. — Не надо.
Я не стою.
— Ты сама не знаешь, чего стоишь, — сказал Егор. — Ты лучше всех.
Чище всех. Светлее.
Он перелез через забор — легко, в одно движение — и оказался рядом. Взял ее лицо в ладони, заглянул в глаза.
— Лиз, я не могу без тебя. Пойми.
Не могу.
Она смотрела на него, и в груди разрывалось что-то важное, последнее.
— А Нюрка? — спросила она.
— Нюрка переживет. Она молодая, красивая, найдет другого.
— А если не найдет? Если это ее сломает?
Егор молчал. Потом сказал:
— Я не могу жить чужой жизнью. Не могу просыпаться с одной, а думать о другой. Это неправильно.
Это грех.
— Это грех, — повторила Лиза. — Только грех этот не ты один несешь. Мы все в нем увязнем.
Он обнял ее. Просто прижал к себе, и она уткнулась лицом ему в грудь, в его чистую рубашку, пахнущую потом и сеном, и такой родной, что задохнуться можно.
— Подожди, — прошептала она. — Не сейчас. Дай подумать.
Дай время.
— Сколько?
— Не знаю. Неделю. Две. Дай мне понять, как быть.
Он отстранился, посмотрел в глаза:
— Обещаешь, что придешь? Что не пропадешь?
— Обещаю.
Он поцеловал ее в лоб, легко-легко, как целуют иконы.
Потом перелез обратно и исчез в темноте.
Лиза стояла у забора, прижимая руки к груди, и не чувствовала ни холода, ни времени. Только одно билось в голове: «Что я наделала? Что я делаю?»
В избе она не могла уснуть. Ворочалась, смотрела в потолок, слушала, как за стеной скребутся мыши. Рядом сопели дети, посапывала мать.
А в голове крутилось одно: «Егор. Егор. Егор».
Утром прибежала Нюрка. Счастливая, сияющая, с новостями.
— Лизка! Мать с отцом помирились! Приданое утвердили! Свадьба через две недели! Точно!
Егор уже в сельсовет ходил, заявление подал!
Лиза стояла, смотрела на подругу, и внутри все рушилось.
— Подал? — переспросила она.
— Ага! Вчера вечером! Сказал, что ждать не хочет, что любит меня и хочет поскорее женой назвать! — Нюрка кружилась по избе, размахивая руками. — Лизка, я самая счастливая на свете!
Лиза обняла ее, прижала к себе, чтоб не видеть этого счастливого лица.
— Поздравляю, — сказала она, и голос не дрогнул.
— Я очень рада за тебя.
А сама думала: вчера вечером. Вчера вечером он был у нее, говорил про любовь, про то, что откажется. А сам в сельсовет ходил. Заявление подавал.
Обманул? Или не обманул? Или просто не успел?
Нюрка убежала. Лиза села на лавку, обхватила голову руками. Мысли путались, сердце колотилось.
К вечеру она не выдержала — пошла к заднему забору. Долго стояла, ждала. Но он не пришел.
Ни в этот вечер. Ни в следующий. Ни через день.
А Нюрка прибегала каждое утро — с новостями, с планами, с радостью. И Лиза слушала, кивала, улыбалась. И ждала.
На пятый день она поняла: не придет. Выбрал. Решил. Остался с Нюркой.
А та ночь у забора, те слова, тот поцелуй — просто сон. Наваждение. Глупость.
Легче не стало. Но хоть определенность появилась.
В воскресенье Колька пришел с огромным букетом рябины — красной, яркой, осенней.
— Это тебе, Лиз, — сказал он, протягивая. — Красиво очень.
Как ты.
Она взяла букет, посмотрела на красные гроздья. Как кровь.
— Спасибо, Коль, — сказала тихо.
Он сел на лавку, как обычно, начал рассказывать про лес. А она смотрела на него и думала: может, хватит ждать того, кто не придет? Может, вот оно, счастье — простое, тихое, надежное?
— Коль, — перебила она, — а ты серьезно? Насчет меня?
Он замер, покраснел, заморгал:
— Чего?
— Жениться на мне хочешь? Со всеми моими детьми, с матерью, с отцом пьяницей?
Колька сглотнул, потом выпалил:
— Хочу! Лизка, я давно хочу!
Только боялся сказать!
— Не бойся, — вздохнула она. — Давай попробуем.
Он вскочил, хотел обнять, но остановился, не поверил:
— Правда?
— Правда. Только не сразу. Давай поглядим друг к другу. Присмотримся.
А там видно будет.
Колька закивал, счастливый до ушей:
— Конечно, Лиз! Конечно! Я все сделаю, чтоб тебе хорошо было! Все!
Она улыбнулась ему. А в груди, там, где должно быть тепло, была пустота и холод.
Вечером, когда Колька ушел, Лиза вышла на крыльцо. Стояла, смотрела на звезды. Такие же, как тогда. Такие же далекие.
Где-то там, за этими звездами, жил Егор. Спал с Нюркой. Готовился к свадьбе. И не вспоминал про нее.
— Ну и ладно, — прошептала она в темноту. — Ну и пусть.
******
Осень вступила в свои права. Сентябрь выдался холодный, дождливый, с низкими тучами и пронизывающим ветром, который задувал во все щели. Листья с берез облетели за одну неделю, и деревья стояли голые, мокрые, жалкие.
В избе Полевановых стало совсем худо.
Отец запил горькую — после того как его выгнали с работы, он и не просыхал совсем. Пропил все, что можно было пропить: старые сапоги, инструмент, даже крышку от погреба — железную, хорошую — кому-то загнал за бутылку.
Марфа перестала с ним разговаривать, только смотрела иногда таким взглядом, что Лиза боялась — убьет когда-нибудь.
Дети постоянно болели. Нюра кашляла по ночам, Петька жаловался на живот. Есть было почти нечего — картошка да пустые щи.
Молоко корова давала чуть-чуть, и то матери на ферме перепадало иногда.
Лиза работала не разгибая спины. Вставала затемно, топила печь, кормила детей, стирала, убирала, бегала на огород — копать оставшуюся картошку.
Руки стерла в кровь, спина ныла постоянно, под глазами залегли синие тени.
В зеркало она старалась не смотреть — жалко себя было.
Колька приходил каждый вечер. Приносил то буханку хлеба, то пару яиц, то кусок сала — отрывал от своей семьи, делился.
Лиза сначала отказывалась, стеснялась, но потом перестала — голод не тетка.
— Коль, зачем ты? — спрашивала она. — Вам самим небось не хватает.
— Хватает, — отмахивался он. — У нас отец работящий, мать хозяйственная. А тебе надо силы беречь.
Он садился на лавку, смотрел на Лизу влюбленными глазами и молчал.
Она привыкла к его молчанию, даже отдыхала душой рядом с ним.
Не надо ни притворяться, ни улыбаться через силу. Можно просто сидеть и смотреть в окно.
Нюрка забегала реже — готовилась к свадьбе.
Приходила вся сияющая, кружилась по избе, показывала обновки, рассказывала про Егора. Лиза слушала, кивала, а внутри все леденело.
Егор на глаза не попадался. Проходил мимо дома раза два — издали, не останавливаясь.
Лиза видела его из окна и каждый раз пряталась за занавеску, чтоб не заметил.
Сердце колотилось, как бешеное, а потом затихало, и становилось пусто и холодно.
Зачем он приходил тогда? Зачем говорил эти слова?
Зачем целовал руку? Обманул? Пожалел? Просто дурак?
Ответов не было. Была только тупая боль, которая не проходила.
За неделю до свадьбы случилось то, чего Лиза боялась больше всего.
Она пошла вечером к колодцу — воды набрать.
Стемнело уже, фонари не горели — электричество опять отключили за долги. Лиза шла с ведрами, глядя под ноги, чтоб не споткнуться.
— Лиз.
Голос из темноты заставил вздрогнуть, чуть ведра не выронить. Она обернулась — из-за кустов вышел Егор.
Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, как птица в клетке.
— Ты чего здесь? — спросила она шепотом.
— Тебя ждал, — ответил он. — Знал, что придешь.
— Зачем?
Он подошел ближе. В темноте лица не разглядеть, только силуэт, знакомый до боли.
— Поговорить надо.
— Не о чем нам говорить, — отрезала Лиза. — Свадьба у тебя через неделю. Нюрка ждет. Иди к ней.
— Не могу я к ней, — выдохнул он. — Не могу. Думал, смогу — нет.
Лиза замерла. Ведра оттягивали руки, вода плескалась, но она не замечала.
— Ты заявление подал, — сказала она глухо. — В сельсовет ходил. Сам.
— Ходил, — кивнул он. — А что мне было делать? Нюрка смотрела в глаза, родители ее ждали, вся деревня уже гудела. Я думал, пройдет. Думал, забуду тебя. А оно вон как.
— Как?
— Не забыл. И не забуду. Ты снишься мне каждую ночь. Каждую, Лиз.
Она закрыла глаза. Слова падали в душу, как камни, и камни эти были горячие, обжигали.
— Не надо, — прошептала. — Не надо так говорить. Уходи.
— Не уйду, — сказал он твердо. — Пока не скажешь правду. Ты меня любишь?
Лиза молчала. В темноте было слышно, как шумит ветер в ветвях, как где-то далеко лает собака.
— Любишь, — ответил он сам за нее. — Я знаю. Я вижу.
— И что с того? — выкрикнула она вдруг со слезами в голосе.
— Люблю! Да, люблю! А толку?!
Ты женишься на моей подруге! Я Кольке слово дала!
У меня дети, мать, отец пьяница! Куда мне любовь твою девать?!
Она разрыдалась, уткнувшись в плечо ему — он подхватил ее, обнял, прижал к себе.
Пахло от него знакомым — сеном, машинным маслом, табаком.
Таким родным, что голова кругом.
— Лиз, — шептал он, гладя ее по спине, — Лиз, тихо. Не плачь.
Что-нибудь придумаем.
— Ничего не придумаем, — всхлипывала она. — Ничего. Поздно.
— Не поздно. Свадьба через неделю. Я могу отказаться.
— А Нюрка? Она же с ума сойдет. Она же любит тебя.
Егор молчал. Потом сказал тихо:
— А я ее — нет. Не любил никогда. Так, закружило. Красивая, веселая, легкая
. А с тобой — тяжело, больно, но по-настоящему.
Лиза отстранилась, вытерла слезы рукавом.
— Нельзя, — сказала твердо. — Нельзя нам. Грех это.
— Какой грех? Любовь — грех?
— Любовь не грех. А предательство — грех. Ты Нюрку предашь.
Я Кольку предам. Мы людей сломаем. А вместе все равно не будем — совесть заест.
Егор смотрел на нее в темноте, и глаза его блестели — то ли от слез, то ли от лунного света.
— Значит, конец? — спросил он.
— Конец, — кивнула Лиза. — Иди. И не приходи больше. Не мучай ни меня, ни себя.
Она подхватила ведра и пошла прочь, не оглядываясь. Сзади было тихо. Он не окликнул.
Дома Лиза упала на кровать и долго лежала, глядя в потолок. Дети спали, мать ворочалась, отец храпел. А она лежала и думала: правильно ли поступила? Или дурой была последней?
Ответа не было.
За три дня до свадьбы прибежала Нюрка. Не сияющая, как обычно, а бледная, с красными глазами, губы дрожат.
— Лизка, — выдохнула она с порога, — беда.
Лиза похолодела:
— Что случилось?
— Егор... — Нюрка всхлипнула, закрыла лицо руками. — Егор сказал, что не уверен. Что ему надо подумать.
За день до свадьбы! Лизка, что делать?!
У Лизы сердце оборвалось и упало куда-то в бездну. Сказал-таки. Не послушался.
— Нюр, — начала она осторожно, — а он объяснил почему?
— Не объяснил! Говорит, сам не знает. Говорит, люблю, но не так. Как это — не так? — Нюрка разрыдалась в голос.
— Лизка, я без него не могу!
Я умру!
Лиза обняла подругу, прижала к себе. А у самой руки дрожали.
— Не умрешь, — сказала она. — Все обойдется.
Он одумается.
— А если нет? Если свадьба сорвется? Меня же вся деревня засмеет!
Я опозорена буду!
— Не думай об этом, — Лиза гладила ее по голове, как маленькую. — Главное, чтоб жива была. А
люди — что люди...
Переживут.
Нюрка проплакала у нее почти до вечера, потом ушла, опухшая, обессиленная. Лиза сидела у окна и смотрела в темноту.
Вечером пришел Колька. Увидел Лизу бледную, спросил:
— Что случилось?
— Нюрка приходила, — ответила Лиза. — У них с Егором нелады. Свадьба под вопросом.
Колька присвистнул:
— Вот те на. А чего так?
— Не знает он. Говорит, не так любит.
Колька помолчал, потом посмотрел на Лизу внимательно:
— А ты чего такая сама не своя?
— Переживаю за Нюрку, — быстро ответила Лиза.
Колька кивнул, но в глазах у него мелькнуло что-то — не то сомнение, не то догадка.
— Лиз, — сказал он тихо, — ты только не обманывай меня. Если у тебя кто есть — скажи сразу. Я пойму.
Лиза вздрогнула:
— С чего ты взял?
— Да так, — пожал он плечами. — Чую сердцем. Ты со мной, а думаешь о ком-то другом.
Она смотрела на него и вдруг поняла: Колька все знает. Не словами, не фактами — сердцем. Мужицким своим чутьем.
— Коль, — начала она, — я...
— Не надо, — перебил он. — Не говори ничего. Я подожду. Я умею ждать. Только... только если он тебя выберет — уйду. Сразу.
Чтоб не мешать.
Лиза заплакала. Второй раз за день. И откуда только слезы берутся?
— Коль, ты хороший, — шептала она. — Самый хороший.
А я дура.
— Не дура, — он погладил ее по голове неуклюже, осторожно. — Дуры — они другие. А ты просто любишь. Это не грех.
В ночь перед свадьбой Лиза не спала. Лежала, смотрела в потолок, слушала ветер за окном. Мысли путались, сердце колотилось. Что будет завтра? Сыграют свадьбу? Или все сорвется?
Она и хотела, чтоб сорвалось, и боялась этого. Если сорвется — значит, Егор свободен. Значит, можно надеяться. Но тогда Нюрка... Нет, нельзя о ней так думать. Нельзя.
Под утро она задремала и увидела сон. Будто стоит она в поле, одна-одинешенька, а вокруг — рожь колосится, золотая, спелая. И свет в конце поля — яркий, слепящий, манящий. А к свету этому идет человек, и она знает — это он, Егор. Идет и не оборачивается. А она кричит ему, кричит, а голоса нет. И свет гаснет, и поле темнеет, и она просыпается в холодном поту.
Утро наступило серое, дождливое. Лиза встала, затопила печь, накормила детей. Мать ушла на ферму, отец еще спал. День тянулся медленно, как больной.
Около полудня прибежала Нюрка. На ней было белое платье — простое, ситцевое, но белое. В руках — венок из искусственных цветов. Лицо бледное, глаза сухие, лихорадочные.
— Свадьба будет, — сказала она глухо. — Егор пришел утром. Сказал, что согласен. Что передумал. Что любовь — это дело наживное.
Лиза смотрела на нее и не знала, что чувствовать. Облегчение? Боль? Пустоту?
— Я рада, Нюр, — сказала она. — Рада за тебя.
— Правда? — Нюрка посмотрела ей в глаза. — Ты правда рада?
— Правда.
Нюрка вдруг шагнула к ней, обняла крепко:
— Лизка, ты лучшая подруга на свете. Я без тебя не знаю, что б делала. Ты меня прости, если что не так.
— За что простить? — удивилась Лиза.
— Сама не знаю, — вздохнула Нюрка. — Так, на всякий случай. Ладно, побежала я. В сельсовет к трем. Помолись за меня, Лизка.
— Помолюсь, — пообещала Лиза.
Нюрка убежала, белое платье мелькнуло за калиткой и скрылось. А Лиза долго стояла на крыльце под мелким дождем, глядя вслед.
Вечером пришел Колька. Принес полбуханки хлеба и горсть конфет — дешевых, подушечек, для детей.
— Свадьба была? — спросил он.
— Была, — кивнула Лиза. — Сыграли.
— А ты чего такая?
— Устала, Коль. Очень устала.
Он сел рядом, обнял за плечи, притянул к себе. Лиза уткнулась ему в плечо и сидела так, не двигаясь, глядя в одну точку.
— Лиз, — сказал он тихо, — выходи за меня. Давай распишемся, и делу конец. Я тебя и с детьми приму, и с матерью, и с отцом твоим управлюсь как-нибудь. Только не мучайся ты больше.
И его не мучай.
— Ты про кого? — спросила она тихо.
— Про Егора, — ответил он просто. — Я же вижу все. Не слепой.
Лиза замерла. Потом подняла на него глаза:
— И ты... ты все равно?
— Все равно, — кивнул он. — Потому что люблю. А любовь — она все стерпит.
Она долго смотрела на него. На его веснушчатое лицо, на рыжий чуб, на добрые глаза. И вдруг поняла: это и есть ее судьба. Не та, о которой мечтала, а та, которая послана. Простая, надежная, тихая.
— Хорошо, Коль, — сказала она. — Давай попробуем.
Он засиял так, будто солнце выглянуло среди дождя:
— Правда?!
— Правда. Только не сразу. Пусть хоть немного уляжется все. Месяца через два.
— Я подожду, — закивал он. — Я сколько скажешь — подожду.
В тот вечер он ушел счастливый, насвистывая. А Лиза сидела у окна и смотрела на темное небо. Свадьба отгремела. Егор женат. Жизнь повернула на новые рельсы.
Поздно ночью, когда все спали, она вышла на крыльцо. Дождь кончился, небо прояснилось, звезды высыпали густо. Холодно было, осенью пахло, прелой листвой и дымом.
Она стояла и смотрела на ту сторону деревни, где жил теперь Егор с молодой женой. И думала: правильно все. Так и должно быть. Чужие сны — они и есть чужие.
А в конце поля — там, далеко, за лесом, за рекой, — все еще теплился свет. Слабый, далекий, но теплился. Может, для нее. Может, для кого-то другого. Но свет был.
И это давало силы жить дальше.
. Продолжение следует.
Глава 4