РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Ноябрь в тот год выдался на удивление сухим и морозным. После октябрьских дождей земля подмерзла, дороги укатались, и по деревне заскрипели телеги — последние заготовки везли с полей, дрова из лесу, сено для скотины. Бабы радовались: хоть перед зимой просохнет.
Лиза проснулась затемно, как всегда. За окном еще висела синяя предутренняя муть, звезды горели холодно и ярко. В избе пахло печным дымом, кислыми щами и еще чем-то праздничным, необычным — чисто вымытыми полами, свежим хлебом, который мать испекла с вечера.
Сегодня свадьба.
Лиза лежала на краю кровати, прижимая к себе теплых детей, и смотрела в потолок. Мысли были тяжелые, как намокшее одеяло. Сегодня она станет Колькиной женой. Навсегда. До самой смерти.
— Лиз, — позвала мать из-за перегородки, — вставай, дочка. Пора умываться, одеваться.
Лиза поднялась, накинула кофту. Ноги ступили на холодный пол, озноб пробежал по спине.
Она подошла к окну, отодвинула занавеску.
За окном занимался рассвет. Небо на востоке розовело, обещая ясный, морозный день. Хорошая примета для свадьбы — говорят, к счастливой жизни.
— Лиз, а ты сегодня невеста? — Петька проснулся, тер кулаками глаза, смотрел на сестру с любопытством.
— Невеста, Петь, — улыбнулась Лиза. — Коля теперь ваш будет. Вместе жить будем.
— А он добрый? — спросила Нюра, тоже просыпаясь.
— Добрый, — ответила Лиза. — Самый добрый.
Дети заулыбались, завозились на кровати. Они любили Кольку — он всегда приносил гостинцы, играл с ними, подкидывал до потолка. Для них это был праздник.
Для Лизы — тоже. Только праздник с горчинкой.
Марфа вошла в горницу с тазом теплой воды, поставила на лавку.
— Мойся, дочка. Я платье погладила.
Платье было простое, ситцевое, в мелкий цветочек — то самое, в котором Лиза ходила на танцы. Другого не было. Но мать пришила свежий кружевной воротничок, отутюжила, и платье выглядело почти новым.
Лиза умылась, оделась. Волосы заплела в тугую косу, перевила белой лентой — Нюрка дала, у нее осталось со свадьбы. Посмотрела в маленькое мутное зеркальце.
Из зеркала глядела бледная девушка с большими серыми глазами и тонкими, сжатыми губами. Красивая? Наверное. Только красота эта была грустная, иконописная.
— Хороша, — сказала Марфа, подходя.
— Очень хороша, дочка.
Она обняла Лизу, прижала к себе. Лиза чувствовала, как мать дрожит.
— Мам, ты чего?
— Радуюсь, — ответила Марфа, и голос у нее дрогнул. — За тебя радуюсь. Колька — мужик хороший. Не пьет, работящий. Будешь с ним как за каменной стеной.
— Буду, — кивнула Лиза.
А сама подумала: каменная стена — это хорошо. Это надежно. Это не то что любовь — ветер, дым, обман.
В сенях загремели ведра — отец проснулся. Степан в последнее время пил меньше — сил не было, денег не было. Ходил мрачный, злой, но хотя бы не буянил. На Лизкину свадьбу согласился сразу — Колька ему самогона пообещал и место в лесопункте, куда сам устроился.
— Ну, невеста, — Степан вошел, окинул дочь мутным взглядом, — давай, что ли, благословлять.
Он перекрестил Лизу широким, нетрезвым крестом, чмокнул в лоб — пахло от него перегаром, но Лиза стерпела.
— Живите, — буркнул он. — Чтоб не хуже людей.
— Спасибо, тять, — тихо сказала Лиза.
К одиннадцати начали собираться гости. Колькина родня пришла первой — отец с матерью, тетки, дядьки, братья. Мать у Кольки была дородная, румяная, в цветастом платке, говорила громко, хлопотала у стола.
— Лизонька, доченька, — обнимала она Лизу, — вот и породнились. Сынок мой без ума от тебя.
Уж как просил, как молил — жениться дай.
Лиза улыбалась, кивала. Колька стоял рядом — начищенный, в новой рубахе, волосы мокрые, зачесанные назад, веснушки на носу так и сияют. Счастливый, как дитя.
— Лиз, — шепнул он, — ты красавица. Я самая счастливая на свете.
Она взяла его за руку, сжала. Теплая, сухая ладонь. Надежная.
Из соседей пришли тетка Глафира, баба Нюра, еще несколько баб. Мужики — Колькины товарищи по лесопункту. Расселись на лавках, за столом, который еле вместил всех. Еды было немного — картошка, соленые огурцы, капуста, сало, каравай хлеба и бутыль самогона, которую Колька припас.
Зато народу — полно. Тесно, душно, но весело.
— А где Нюрка? — спросила вдруг тетка Глафира. — Подруга невесты где?
Лиза оглянулась. Нюрки не было.
Сердце кольнуло. Не придет? Обиделась? Или не может?
— Сейчас будут, — сказала Марфа. — И Нюрка с Егором обещали.
Лиза похолодела. Егор придет. На ее свадьбу. Смотреть, как она за другого выходит.
Дверь отворилась, и вошли они.
Нюрка — в синем платье, разрумянившаяся, с букетом осенних веток в руках. Егор — следом, в черном пиджаке, белой рубашке, непривычно официальный. Лицо у него было спокойное, только глаза — синие, глубокие — сразу нашли Лизу.
— Лизка! — Нюрка бросилась обниматься. — Прости, задержались. Дороги развезло, еле дошли. Поздравляю! Счастья тебе!
Она сунула Лизе ветки — красные листья, гроздья рябины, колючие ветки шиповника.
— Это тебе. Красиво, как ты.
Лиза обняла подругу, чувствуя, как дрожат плечи.
— Спасибо, Нюр. Спасибо, что пришла.
— А ты что думала, — Нюрка отстранилась, вытерла глаза, — я ж подруга. Навсегда.
Егор подошел, кивнул Лизе:
— Поздравляю.
— Спасибо, — ответила она, глядя ему в глаза.
Секунда, вечность. Взгляд синий, глубокий, с болью. И все.
— Проходите, гости дорогие, — засуетилась Марфа. — Садитесь к столу. Сейчас молодых благословлять будем.
Расселись. Лиза с Колькой — в красном углу, под иконами. Колька сиял, держал Лизу за руку. Напротив, через стол, — Егор и Нюрка. Нюрка улыбалась, но улыбка была натянутая. Егор сидел прямо, смотрел в тарелку.
— Ну что, православные, — поднялся Колькин отец, — благословим молодых.
Все встали. Мать Кольки поднесла икону — старую, потемневшую, в медном окладе.
— Благословляю вас, дети, на жизнь долгую, на любовь крепкую, на совет да лад, — заговорила она нараспев. — Живите в мире, в согласии, детей рожайте, хозяйство ведите.
Лиза склонила голову. Икона плыла перед глазами. Рядом стоял Колька, большой, надежный, и от него шло тепло.
— Аминь, — сказали все хором.
— Горько! — закричал кто-то из мужиков.
— Горько! Горько! — подхватили гости.
Колька повернулся к Лизе, заглянул в глаза. Она видела, как он волнуется — руки дрожат, дыхание сбито.
— Лиз, — шепнул он, — можно?
Она кивнула.
Он поцеловал ее — неумело, осторожно, в губы. Коротко, но бережно. Гости засвистели, захлопали.
— Горько! — опять заорали. — Мало! Еще!
Пришлось целоваться еще. И еще. Лиза чувствовала, как горят щеки, и краем глаза видела, что Егор сидит, не шелохнувшись, и в тарелку смотрит.
Нюрка рядом с ним застыла, как каменная.
Потом началось застолье. Пили самогон, ели, кричали тосты. Колькин друг гармошку принес, заиграл частушки. Бабы запели, мужики подхватили. Шум, гам, веселье.
Лиза сидела, как во сне. Улыбалась, кивала, чокалась. А сама все время чувствовала на себе взгляд — синий, тяжелый, неотрывный.
Егор смотрел.
Не мог не смотреть.
— Танцевать! — закричали гости. — Молодые, танцевать!
Вылезли из-за стола, отодвинули лавки. Гармошка заиграла плясовую. Колька схватил Лизу за руку, потащил в круг.
— Пойдем, Лиз, пойдем!
Она пошла. Кружилась, топала, хлопала в ладоши. Колька плясал вокруг, притопывал, в ладоши бил. Все смеялись, хлопали.
А Лиза поймала себя на том, что ищет глазами Егора. Где он? Стоит в углу, у двери. Смотрит.
Танец кончился. Лиза запыхалась, присела на лавку. Рядом плюхнулась Нюрка.
— Лизка, — шепнула она, — ты прости меня.
— За что? — удивилась Лиза.
— За все, — Нюрка отвела глаза. — За то, что твое взяла. Хоть и не знала. А теперь знаю — и легче не стало.
— Нюр, — Лиза взяла ее за руку, — ты не виновата. Никто не виноват. Так жизнь сложилась.
— А как теперь жить? — спросила Нюрка. — С ним?
С тем, кто на тебя смотрит?
— Привыкнешь, — повторила Лиза. — Мы все привыкнем.
Нюрка заплакала — тихо, в кулак. Лиза обняла ее, прижала к себе. Так и сидели — две подруги, две женщины, две несчастные.
— Лиз, — подошел Колька, — пойдем, там родичи зовут, подарки дарить будут.
Лиза поднялась. Нюрка вытерла слезы, улыбнулась:
— Иди, иди. Я тут посижу.
Подарки были бедные, деревенские: кто полотенце вышитое принес, кто кружку, кто деревянную ложку. Колькина мать подарила перину — старую, но пуховую, теплую. Марфа вынесла сундук — бабушкин, с коваными углами, пустой, но красивый.
— Это тебе, дочка, — сказала она. — Приданое.
Лиза поклонилась матери в пояс.
— Спасибо, мам. Спасибо.
Вечерело. За окнами стемнело, зажгли коптилки и лампы — накупили керосину специально. Света было мало, но празднично, уютно.
— Гуляем! — орали мужики. — Горько!
— Горько! — подхватывали бабы.
И Лиза снова целовалась с Колькой, и было это тепло и странно, и где-то в груди ныло тонко, как комариный писк.
А потом, когда гости разошлись, когда убрали со стола, когда дети уснули, а мать прилегла отдохнуть, Колька взял Лизу за руку и повел в сени.
Там была пристроена каморка — маленькая, холодная, но с кроватью, застеленной чистыми простынями. Колька постелил туда перину, положил подушки.
— Лиз, — сказал он тихо, — ты не бойся. Я тебя не обижу. Никогда.
Она смотрела на него в темноте — на его веснушчатое лицо, на добрые глаза, на рыжий чуб.
— Я знаю, Коль, — ответила она. — Я не боюсь.
Он обнял ее, прижал к себе. И в этом объятии было столько нежности, столько защиты, что Лиза вдруг заплакала. Впервые за день.
— Ты чего? — испугался Колька. — Лиз, ты чего?
— Хорошо с тобой, — всхлипнула она. — Тепло.
— Ну и хорошо, — обрадовался он. — Ну и тепло. Я всегда так буду. Всегда.
Ночью она лежала рядом с ним, смотрела в потолок и слушала, как дышит во сне муж. Муж. Чужой, но теперь свой. Навсегда.
За окном мороз рисовал узоры на стекле. Луна светила холодно, ярко. Где-то далеко, за полем, за лесом, теплился свет. Слабый, едва заметный, но теплился.
Свет в конце поля. Может, он всегда там был. Просто раньше она смотрела не туда.
Лиза закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, первый спокойный сон за много месяцев.
Утром она проснулась от детского смеха. Петька и Нюра возились на кровати, Колька подкидывал их по очереди, они визжали от восторга.
— Дядь Коль, а ты теперь с нами жить будешь? — спрашивал Петька.
— Буду, — смеялся Колька. — Я теперь ваш навсегда.
— А ты нас любишь?
— Люблю. Очень люблю.
Лиза смотрела на них и улыбалась. В груди было тепло и спокойно. Где-то там, в глубине, все еще ныло, все еще болело. Но это было далеко, как тот свет в конце поля.
А здесь, рядом, была жизнь. Настоящая, простая, трудная. И в этой жизни был Колька, были дети, была мать, был дом. И надо было жить дальше.
Она поднялась, подошла к ним, обняла всех сразу.
— С добрым утром, — сказала она.
Колька поцеловал ее в щеку, дети облепили со всех сторон. И в этом мгновении было столько счастья, что Лиза вдруг поняла: оно здесь. Рядом. Всегда было рядом. Просто она не видела.
За окном вставало солнце — морозное, яркое, обещающее долгий зимний день. Иней на стеклах искрился, переливался. И свет в конце поля — там, далеко — все еще теплился.
Но теперь Лиза знала: настоящий свет — не в конце поля. Он здесь, в этой избе, в этих детских глазах, в этих надежных руках.
Она обняла Кольку крепче и улыбнулась. Начиналась новая жизнь.
****
Прошло три года.
Три долгих русских года, каждый из которых мог бы стать отдельной жизнью — с зимами, когда от мороза трескались стволы берез, с весенними распутицами, когда деревня тонула в грязи по самые окна, с летними страдными днями, когда спина не разгибалась от зари до зари, и с осенними вечерами, когда пахло печным дымом и прелыми листьями и так хотелось верить, что будет лучше.
В избе Полевановых многое изменилось.
Колька оказался мужиком хозяйственным и работящим. Первым делом он починил крыльцо — перекосившееся, гнилое, на которое страшно было ступить. Потом взялся за забор — поставил новые жерди, подправил калитку. К зиме перекрыл крышу — старый шифер снял, постелил новый, который привез из леспромхоза за полцены.
В доме стало теплее. Колька законопатил все щели, привез войлока, настелил на пол половики, которые Марфа соткала еще в молодости и берегла в сундуке. Появились занавески на окнах — не ахти какие, ситцевые, но чистые, веселые.
Степан, Лизкин отец, после свадьбы дочери как-то притих. То ли Колька на него повлиял — мужик твердый, спуску не давал, то ли сам понял, что так дальше нельзя. Пить он не бросил совсем, но стал пить реже и, главное, тихо. Приходил вечером, ложился на свою кровать и спал, никого не трогая. Марфа по-прежнему с ним не разговаривала, но смотрела уже не с ненавистью, а с усталой жалостью.
— Помрет он скоро, — сказала она однажды Лизе. — Чует мое сердце. Сгорел мужик.
Лиза молчала. Жалко было отца? Наверное, жалела. Но больше боялась, что мать одна останется.
Петька и Нюра подросли. Петьке уже десятый год, он помогал Кольке по хозяйству, таскал дрова, кормил курей. Нюра пошла в школу — в первый класс, в белом фартуке, с огромными бантами. Лиза смотрела на нее и не верила: неужели та кроха, что спала у нее на руках, уже такая большая?
Колька детей любил. Своих у них пока не было, но он не жаловался. Говорил: «Успеется. Ты сначала поправься, окрепни. А там бог даст».
Лиза действительно окрепла. Работы было много, но теперь она не одна — Колька помогал, мать помогала, даже Петька был подмогой. И есть стало лучше: Колька приносил с лесопункта продукты, по знакомству, да и свой огород кормил.
Она пополнела, разрумянилась, глаза перестали быть испуганными и усталыми. В них появился тот самый свет, которого так не хватало раньше. Тихий, спокойный, домашний.
Нюрка и Егор жили на другом конце деревни. Лиза видела их редко — так, на улице, иногда у магазина. Нюрка ходила с поджатыми губами, быстро, не останавливаясь. Егор — мрачный, осунувшийся, в старом пиджаке. Детей у них не было.
Тетка Глафира, главная деревенская сплетница, разводила руками:
— Чтой-то у Ковригиных неладно. Живут как чужие. Он на работе пропадает, она по дому мается. И не ссорятся вроде, и не мирятся. Молчат оба.
Баба Нюра кивала:
— Неладно, неладно. Грех это. Женаты, а не живут.
Лиза слушала и молчала. Что она могла сказать? Что виновата? Что до сих пор, просыпаясь ночью, иногда думает о синих глазах и белой рубашке?
Она замужем. У нее муж, дети, дом. И прошлое надо оставить в прошлом.
Однажды, через два года после свадьбы, Лиза пошла в лес за грибами. Колька был на работе, дети в школе, мать на ферме. Выдался свободный день, и она решила сходить одна — заодно и отдохнуть от дома.
Лес встретил ее тишиной и запахом прелой листвы. Сентябрь стоял теплый, золотой, паутина летала в воздухе. Лиза шла по тропинке, собирала подберезовики, дышала полной грудью.
— Лиз.
Голос из-за деревьев заставил вздрогнуть. Она обернулась — из-за кустов вышел Егор.
Сердце ухнуло и замерло. Три года. Три долгих года.
— Ты? — выдохнула она.
— Я, — ответил он. — Следил за тобой. Увидел, как в лес пошла, и пошел следом.
— Зачем? — спросила она, пятясь.
— Поговорить.
— Не о чем нам говорить.
— Есть о чем, — он подошел ближе, остановился в двух шагах. — Ты как?
— Хорошо, — ответила Лиза твердо. — Замужем. Детей ращу. Живу.
— Я знаю, — кивнул он. — Я все про тебя знаю.
— Зачем следил? — в голосе ее появилась злость. — Зачем мучаешь и себя, и меня?
Егор молчал, смотрел на нее. Глаза у него были все те же — синие, глубокие, только теперь в них прибавилось тоски.
— Не могу забыть, Лиз, — сказал он тихо. — Ни дня не могу. Просыпаюсь — ты. Засыпаю — ты. Нюрка рядом, а я ее не вижу. Только тебя.
У Лизы защипало в глазах.
— Не надо, — прошептала она. — Не надо так. Я замужем. Я Кольке слово дала. И ты женат.
— А если я уйду от нее? — спросил Егор. — Если разведусь? Тогда?
— Тогда — поздно, — ответила Лиза. — Тогда ты будешь один, а я с Колькой. И ничего не изменится.
— Почему?
— Потому что я его не брошу. Он меня из грязи вытащил, детей приютил, мать принял. Я ему жизнью обязана.
— А любовью? — спросил Егор. — Ты его любишь?
Лиза помолчала. Потом ответила честно:
— Не так, как тебя. Но по-своему люблю. Он добрый, он надежный, он мой. А любовь... любовь не всегда главное.
Егор закрыл глаза, отвернулся.
— Значит, нет нам пути?
— Нет, — твердо сказала Лиза. — И не ищи меня больше. Не надо. Нюрку пожалей. Она ни в чем не виновата.
Она развернулась и пошла прочь, сжимая в руках корзину с грибами. Шла быстро, не оглядываясь. А когда вышла из леса, остановилась, прислонилась к березе и заплакала — горько, в голос, первый раз за три года.
Домой пришла поздно, с красными глазами. Колька встретил на крыльце, посмотрел внимательно, ничего не спросил. Только обнял и сказал:
— Простыла, поди? Иди грейся. Я щей согрел.
Она уткнулась лицом ему в грудь и долго стояла так, чувствуя тепло и защиту.
— Коль, — прошептала, — спасибо тебе.
— За что? — удивился он.
— За все.
Он погладил ее по голове, как маленькую:
— Живи, Лиз. Просто живи. И все хорошо будет.
Через год после того случая у Нюрки с Егором родился ребенок. Девочка, назвали Катей. Лиза узнала от тетки Глафиры и почему-то обрадовалась. Может, теперь у них все наладится? Может, ребенок склеит то, что разбито?
Она сходила к Нюрке, поздравила. Нюрка лежала в постели, бледная, усталая, но счастливая.
— Лизка, — сказала она, — ты прости меня. За все.
— Ты уже просила, — улыбнулась Лиза. — Хватит.
— Нет, ты послушай. Я ведь знала, что он тебя любит. Знала и молчала. Думала, перетерпится. А оно вон как — через силу все, через боль. Только Катька сейчас спасла. Теперь, может, жить начнем.
— Начнете, — кивнула Лиза. — Обязательно начнете.
Она подержала девочку на руках — крошечную, сморщенную, с синими глазками. И что-то кольнуло внутри. Своих все не было.
Домой пришла задумчивая. Колька заметил, спросил:
— Ты чего?
— Так, — ответила Лиза. — У Нюрки дочка родилась. Красивая.
Колька помолчал, потом подошел, обнял:
— Лиз, ты не переживай. Свои будут. Обязательно будут. Я верю.
Она посмотрела на него — на его веснушчатое лицо, на рыжие ресницы, на добрую улыбку. И вдруг поняла, что любит. Не так, как Егора — с болью, с надрывом, с замиранием сердца. А по-другому — тихо, надежно, навсегда.
— Я тебя люблю, Коль, — сказала она.
Он замер, не поверил:
— Правда?
— Правда.
Он обнял ее так крепко, что косточки хрустнули. И долго не отпускал.
А через год у них родился сын. Назвали Ваней — в честь Колькиного отца. Крепкий, крикливый, с рыжеватым пушком на голове. Колька носился с ним как с писаной торбой, бабки ахали.
— Вылитый отец, — говорила Марфа, глядя на внука. — И характером, видать, в него.
Лиза смотрела на сына, на мужа, на подросших Петьку с Нюрой, и сердце наполнялось теплом. Трудная была жизнь, тяжелая, но сейчас, в этот момент, она была счастлива.
В то лето, когда Ване исполнилось полгода, Лиза пошла на поле — за околицу, где колосилась рожь. Хлеба стояли высокие, золотые, под стать названию повести, которую она когда-то придумала в своей голове.
Она шла по меже, слушала, как ветер шумит в колосьях, как поют жаворонки в вышине. И вдруг увидела вдали фигуру. Человек стоял на краю поля и смотрел в ее сторону.
Егор.
Она узнала его сразу, хотя прошло уже пять лет. Он постарел, поседел на висках, но стоял все так же прямо.
Лиза замерла. Потом медленно пошла дальше, не сворачивая. Он тоже пошел навстречу.
Встретились посередине поля, у старого валуна, поросшего мхом.
— Здравствуй, Лиз, — сказал Егор.
— Здравствуй, — ответила она.
— Я ненадолго. Нюрка с Катькой в город уехали, к родне. А я вышел прогуляться.
— Понятно.
Они стояли и молчали. Ветер шевелил волосы, пахло спелой рожью и медом.
— Ты как? — спросил Егор.
— Хорошо, — ответила Лиза. — Муж, дети. Сын недавно родился.
— Знаю, — кивнул он. — Поздравляю.
— А ты?
— И я ничего, — усмехнулся он. — Живу. Катьку ращу. С Нюркой... мирно живем. Не любовь, но уважение есть.
— Это хорошо, — сказала Лиза. — Это главное.
Егор посмотрел на нее долгим взглядом:
— Ты прости меня, Лиз. За все. За ту ночь у забора, за слова, за то, что не ушел тогда. За то, что жизнь тебе сломал.
— Не сломал, — покачала головой Лиза. — Жизнь, она сама ломает. А ты... ты просто был. И я тебя любила. Долго любила. До сих пор, наверное, маленький уголек тлеет. Но это не важно.
— Почему не важно?
— Потому что главное — сейчас, — она обвела рукой поле, деревню вдалеке, небо над головой. — Вот это все. Муж мой, дети, дом. Радость простая. Она дороже любой любови, которая мучает.
Егор молчал, потом кивнул:
— Мудрая ты стала, Лиз.
— Жизнь научила, — улыбнулась она. — Ладно, мне пора. Ванька ждет, кормить надо.
— Иди, — сказал он. — Счастливо тебе.
— И тебе, Егор. Счастливо.
Они разошлись, не оглядываясь. Лиза шла по меже, и сердце у нее было легкое-легкое. Будто гора с плеч свалилась. Простила. Отпустила. И себя отпустила.
Дома ждал Колька с Ваней на руках.
— Ну где ты ходишь? — заворчал он для порядка. — Заждались уже. Вон, проголодался твой сын.
Он сунул ей ребенка, теплого, пахнущего молоком и сном. Лиза прижала сына к груди, посмотрела на мужа.
— Коль, — сказала она, — я тебя люблю. Сильно люблю. Ты знай.
Он удивился, покраснел, заулыбался:
— Знаю, Лиз. И я тебя. Очень.
Вечером, когда дети уснули, Лиза вышла на крыльцо. Стояла, смотрела на закат. Небо горело алым и золотым, как в день ее первой встречи с Нюркой, когда та рассказывала про танцы и про парня с голубыми глазами.
Много воды утекло. Много боли пережито. Много слез пролито.
Но сейчас, стоя на крыльце своего дома, слыша, как внутри возится муж, укладывая детей, чувствуя тепло и покой, Лиза вдруг поняла главное.
Свет в конце поля — это не тот, к которому идешь всю жизнь и не можешь дойти. Это тот, который зажигаешь сам. В своем доме, в своем сердце, в своей семье.
Она посмотрела на горизонт. Там, за полем, за лесом, уже зажигались первые звезды. Холодные, далекие, но красивые.
— Спасибо, — прошептала Лиза кому-то в небо. — За все спасибо.
Из дома вышел Колька, накинул ей на плечи тулуп:
— Простынешь. Идем в избу.
Она обняла его, прижалась:
— Идем.
В избе было тепло, пахло хлебом и чистыми пеленками. На печи посапывали Петька и Нюра. В люльке спал Ваня. Марфа дремала в уголке.
Лиза села на лавку, обвела взглядом всех своих. И улыбнулась.
Свет в конце поля был здесь. В этой избе. В этих людях. В этой жизни — трудной, бедной, но такой родной.
И она знала: все будет хорошо. Потому что свет, который она несла в себе, никто не мог погасить.
Никогда.
. Конец.