– Занято, – сказала она, даже не поднимая глаз от телефона.
Я остановилась у качелей. Четыре штуки. Все четыре. На одних — сумка. На других — куртка. На третьих — пакет с бананами. На четвёртых — ещё одна сумка, побольше.
Жанна сидела на лавочке рядом. Её дети носились по площадке. Мой Кирюша держал меня за руку и смотрел на качели.
– Ждём друзей, – добавила Жанна. – Сейчас придут.
Я знала Жанну два года. С тех пор как мы переехали в этот двор. И за эти два года я выучила её главное правило: всё вокруг принадлежит ей. Песочница — её. Горка — её. Качели — точно её.
– Кирюша хотел покачаться, – сказала я.
Жанна подняла глаза. Яркий маникюр с блёстками. Взгляд такой, будто я попросила у неё почку.
– Ну подождёт. Дети маленькие, потерпит.
Кирюше пять. Её младшему — семь. Но спорить я не стала.
– Долго ждать?
– Минут двадцать. Может, тридцать.
Я кивнула. Отвела Кирюшу к песочнице. Он не хотел в песочницу. Он хотел качаться. Но сел. Послушный у меня мальчик. Слишком послушный, наверное.
Прошло двадцать минут. Потом тридцать. Потом сорок.
Друзья не пришли.
Я подошла снова.
– Жанна, может, освободишь хотя бы одни?
Она смотрела в телефон. Что-то листала. Видео какое-то, смех из динамика.
– Сейчас придут. Уже едут.
– Ты час назад говорила «сейчас».
Она подняла голову. Во взгляде — раздражение.
– Слушай, у меня трое детей. Мне надо место для всех. Твой один — посидит.
– Качели общие.
– А я их заняла. Первая пришла.
Я посмотрела на пакет с бананами. Он лежал на сиденье уже час. Бананы, наверное, помялись. Качели простаивали. Кирюша сидел в песочнице и смотрел на них каждые две минуты.
– Это не по правилам, – сказала я.
– Правила? – Жанна хмыкнула. – Какие правила? Двор — общий. Кто первый встал, того и тапки.
– Вещами занимать — это не «первый встал».
– Господи, – она закатила глаза. – Иди погуляй пока. Через полчаса освободится.
Я развернулась. Кирюша стоял у песочницы и смотрел на меня. Глаза мокрые.
– Мам, а качели?
– Скоро, – сказала я. – Скоро освободятся.
Он кивнул и сел обратно в песок.
Прошёл ещё час.
К площадке подошла Марина с дочкой. Увидела качели с вещами. Посмотрела на Жанну. Жанна даже не подняла головы.
– Занято, – сказала она в телефон. – Ждём людей.
Марина посмотрела на меня. Я пожала плечами. Марина забрала дочку и ушла.
Потом пришла Света. Та же история. Занято. Ждём. Света тоже ушла.
Детская площадка — три горки, песочница, четыре качели. Горки — для больших детей. Песочница — для малышей. Качели — для всех. И все четыре качели уже два часа стояли пустые. С сумками, куртками и бананами.
Кирюша больше не просил. Сидел тихо. Ковырял песок палочкой.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то закипает. Два часа. Сто двадцать минут. Мой сын сидит и ждёт, пока чужие бананы накачаются.
Жанна засмеялась. Что-то смешное в телефоне.
Её дети носились по площадке. Качели им не нужны — они ни разу к ним не подошли. Вещи просто лежали. Занимали место. На всякий случай.
Я посмотрела на часы. Четырнадцать сорок семь. Мы пришли в двенадцать тридцать. Два часа и семнадцать минут.
– Жанна, – сказала я. – Два часа прошло.
– И что?
– Друзья не пришли.
– Придут.
– Два часа, Жанна.
Она подняла глаза. Недовольные. Будто я её отвлекаю от важного дела.
– Слушай, отстань уже. Сказано — занято. Не нравится — иди на другую площадку.
– Другая площадка — в трёх кварталах.
– Ну и сходи. Полезно для фигуры.
Она снова уткнулась в телефон.
Я стояла и смотрела на неё. На её яркий маникюр. На сумки на качелях. На бананы, которые точно уже превратились в кашу.
Это был четвёртый раз за месяц.
Четвёртый раз она занимала качели вещами. Четвёртый раз говорила «ждём друзей». Четвёртый раз друзья не приходили.
В прошлый раз я ушла. И в позапрошлый. И в тот раз тоже.
Кирюша посмотрел на меня. Молча.
Я вдохнула. Выдохнула.
И пошла к качелям.
Взяла сумку с первых качелей. Поставила на землю. Рядом с лавочкой.
Жанна подняла голову.
– Ты что делаешь?
Я не ответила. Взяла куртку со вторых. Положила на сумку.
– Эй! Это мои вещи!
Пакет с бананами. На землю. Вторая сумка. Туда же.
Жанна вскочила.
– Ты охренела? Это моё! Не трогай!
Я повернулась к ней.
– Качели — общие. Вещи — твои. Вещи — на земле. Качели — свободны.
– Ты не имеешь права!
– А ты имеешь право два часа занимать качели барахлом?
Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Я тебе это припомню!
– Припоминай.
Я позвала Кирюшу. Он подбежал. Сел на качели. Я качнула. Он засмеялся.
Жанна стояла и смотрела на нас. Лицо красное. Руки тряслись.
– Ты вообще нормальная?
– Нормальная, – сказала я. – Два часа ждала — это нормально. Сын расстраивался — это нормально. А сумки с качелей убрать — это вдруг ненормально?
– Это частная собственность!
– На общественной площадке? Занимающая общественные качели?
Она схватила свои сумки. Запихнула в пакет. Позвала детей.
– Пошли! Тут психи какие-то!
Её дети побежали за ней. Она шла, не оборачиваясь. Громко. Демонстративно.
Кирюша качался и улыбался.
Я стояла рядом и чувствовала, как сердце стучит. Быстро-быстро. Руки немного дрожали. Но не от страха. От чего-то другого.
Качели скрипели. Солнце светило. Площадка была наша.
Прошла неделя.
Жанна теперь на площадку со мной не приходит. Видит меня издалека — разворачивается. Уводит детей. Ищет другое время.
Соседки шепчутся. Половина говорит — молодец. Наконец кто-то ей сказал. Половина говорит — перегнула. Чужие вещи трогать нельзя. Можно было по-другому. Поговорить. Подождать. Пожаловаться.
Может, и можно было.
Только я два года разговаривала. Два года ждала. Два года жаловалась — себе же, по ночам, в подушку.
А Кирюша все эти два года сидел в песочнице и смотрел на качели с чужими сумками.
Теперь он качается. Каждый день. Сколько хочет.
А вы как считаете — перегнула я или правильно сделала?