Карта щёлкнула в терминале — отказано. Мама Вадима переглянулась с его сестрой, обе уставились на меня так, будто я украла у них последнее. Я стояла у кассы с пакетом молока и батоном хлеба для себя, а они — с двумя тележками, набитыми до краёв.
— Наташ, может, ты оплатишь? — Вадимова сестра Лена протянула мне чек. — У мамы карта не проходит.
Я посмотрела на сумму. Двадцать три тысячи. Сыры, колбасы, креветки, вино, шоколад — всё самое дорогое.
— У меня только на своё, — я кивнула на свой скромный пакет. — Извините.
Лицо свекрови стало кирпичным.
— Как это «только на своё»? Мы же семья!
Я молча расплатилась за хлеб и вышла. Телефон завибрировал ещё в машине. Вадим. Потом ещё раз. И ещё. Я доехала до дома, поднялась на четвёртый этаж, только тогда взяла трубку.
— Ты заблокировала счёт?! — он орал так, что я отодвинула телефон от уха. — Мама и сестра остались без покупок! Ты в своём уме?!
— В своём, — я поставила чайник. — Я заблокировала доступ к своей карте. К той, на которую приходит моя зарплата.
— Какая разница, чья карта! Мы же муж и жена!
— Вот именно. Муж и жена. Не муж, жена, его мама и его сестра с двумя детьми.
Он замолчал. Я слышала его дыхание — тяжёлое, сбитое.
— Они рассчитывали...
— Знаю. Они всегда рассчитывают. Каждую субботу. Уже полгода.
Мы поженились в марте. В апреле его мама впервые попросила «помочь с продуктами». Пять тысяч тогда. Я не возражала — семья, понимаешь, тяжело им. Свекровь одна воспитывала двоих детей, пенсия маленькая. Потом Лена развелась, переехала к матери с детьми. «Временно», говорила она. Это «временно» длилось уже три года.
Май, июнь, июль — каждую субботу я оплачивала их покупки. Сначала пять тысяч, потом восемь, потом пятнадцать. Вадим говорил: «Ну что тебе стоит, ты же хорошо зарабатываешь». Я работала медицинским представителем, да, зарплата была приличная. Но я вкалывала по десять часов в день, мотаясь по клиникам, а вечерами строчила отчёты.
Лена не работала. «Дети маленькие, — объясняла свекровь. — Кто с ними сидеть будет?» Младшему было восемь лет. Он прекрасно сидел в школе до пяти вечера.
В августе я попыталась поговорить с Вадимом.
— Может, обсудим бюджет? Посчитаем, сколько уходит?
Он отмахнулся:
— Не придирайся к мелочам. Это же моя семья.
— И моя тоже теперь.
— Ну вот и веди себя по-семейному.
Я замолчала тогда. Но начала записывать суммы. Вадим этого не знал — думал, я просто так пробиваю их покупки и забываю. За август набежало двадцать семь тысяч. За сентябрь — тридцать одна. Октябрь — тридцать пять. Я считала вечерами, сидя на кухне с кофе, и с каждой цифрой внутри что-то сжималось.
Мы с Вадимом снимали однушку. Хотели копить на своё жильё. Я откладывала по двадцать тысяч в месяц — это было моё железное правило до свадьбы. После свадьбы я ни разу не смогла отложить и десяти. Всё уходило его семье.
А ещё я заметила, что Лена стала одеваться лучше. Новое пальто в октябре. Сапоги — явно не с рынка. Дети в брендовых куртках.
— Лена устроилась? — спросила я как-то у Вадима.
— Нет, подработки разные. То тут, то там.
Подработки, которые позволяют купить пальто за тридцать тысяч. Ага.
В ноябре я поняла, что больше не могу. Не из-за денег даже — из-за того, что меня перестали видеть. Я была просто кошельком на ножках. Вадим утром целовал меня в щёку и говорил «люблю», но когда его мама звонила, он бросал всё и мчался к ней. Даже если мы планировали провести вечер вместе.
Однажды я заболела. Температура тридцать девять, лежала пластом. Вадим был дома, но в обед ему позвонила Лена: «Нужно забрать детей из школы, я не успеваю». Он ушёл. Вернулся в девять вечера. Я так и пролежала весь день одна, даже воды себе с трудом налила.
— Почему ты не попросил свою маму забрать детей? — спросила я.
— У неё спина болит.
— А у меня сорок градусов.
— Не преувеличивай. И вообще, не устраивай сцен.
Я не устраивала. Я молчала. Но внутри уже всё решила.
В начале декабря я открыла новый счёт. Перевела туда свою зарплату. Старую карту, к которой у Вадима был доступ (он настоял на этом сразу после свадьбы — «мы же семья, какие секреты»), я оставила почти пустой. Тысяч пять на всякий случай.
И вот сегодня, в субботу, его мама с сестрой пришли за покупками. Как обычно. Даже не предупредили — просто пришли, нагрузили тележки. И карта не прошла.
— Послушай, — голос Вадима стал тише, вкрадчивее. — Я понимаю, ты устала. Но это же моя мама. Ей тяжело. И Лена с детьми...
— Лена могла бы работать.
— Она же мать!
— Я тоже когда-нибудь стану матерью. Если, конечно, смогу накопить на нормальное жильё, а не кормить чужих взрослых людей.
— Чужих?! — он снова повысил голос. — Это моя семья!
— А я?
Тишина. Долгая, вязкая.
— Ты тоже семья, — выдавил он наконец.
— Тогда почему я одна плачу за всех?
— Потому что у тебя есть! У них нет!
— У меня есть, потому что я работаю. Лена не работает, потому что не хочет. Это разные вещи.
Он швырнул трубку. Я допила чай, посмотрела в окно. Снег падал крупными хлопьями, залепляя стёкла. Красиво. Тихо.
Вадим вернулся поздно вечером. Прошёл мимо меня на кухню, достал из холодильника пиво. Сел напротив.
— Мама плакала, — сказал он.
Я молчала.
— Лена говорит, ты эгоистка.
— Может, и эгоистка.
— Ты правда не разблокируешь карту?
— Не разблокирую.
Он потёр лицо руками.
— Тогда я не знаю, что нам делать дальше.
— Я знаю, — я посмотрела на него. — Можем жить отдельно. Строить свою жизнь. Копить на квартиру. Помогать твоей маме, когда у нас будет лишнее, а не отдавать последнее. Или можешь переехать к ним. Там тебе будет проще.
Он вздрогнул.
— Ты меня выгоняешь?
— Я предлагаю выбрать.
Он ушёл в комнату. Я осталась на кухне, слушала, как за окном шумит ветер. Телефон снова завибрировал — свекровь. Я сбросила вызов.
Утром Вадим собрал сумку. Я варила кофе, не оборачиваясь.
— Мне нужно подумать, — сказал он из коридора.
— Конечно.
— Я вернусь через пару дней.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Я налила кофе в чашку — ту, которую купила себе в сентябре. С надписью "Breathe". Дышать. Да, пожалуй, самое время.
Карту я не разблокировала. Телефон разрывался от звонков — я отключила звук. За окном снег превратился в метель, но в квартире было тепло. Впервые за полгода — по-настоящему тепло.
Не знаю, вернётся ли Вадим. Не знаю, что будет дальше. Но я точно знаю, что больше не буду платить за право называться семьёй.