Дождь стучал по крыше с утра — мелкий, нудный, холодный. Такой, что на улицу не выйдешь. Лужи разлились по всей поляне, и даже детская площадка превратилась в болото. Мы сидели у меня дома — человек пять, не больше. Оля, Серёжка, ещё пара ребятишек из соседних домов. Все маленькие, все лет по пять.
Посреди комнаты мы устроили стройку.
Кубики — разноцветные, деревянные, с буквами и картинками — превращались в крепости, гаражи для машинок, башни до потолка. Мы строили, ломали, строили снова. За окном шумел дождь, тайга стояла серая, размытая. Лиственницы качались под ветром, и капли барабанили по стеклу.
Мне стало скучно.
Я смотрел на кубики и думал: а интересно, они горят?
— Ребят, — спросил я, прерывая общее сопение над очередной крепостью. — А как вы думаете, кубики горят?
Оля подняла голову:
— Нет. Они же игрушечные.
— Точно, — поддержал Серёжка. — Игрушки не горят.
Но мой пытливый ум не поверил слухам. Не проверишь — не узнаешь. Это же закон.
Я встал и пошёл на кухню. Там, на полке, лежал коробок спичек. Мама всегда оставляла его там, чтобы зажигать плиту. Я взял коробок, потряс — спички звякнули внутри. Вернулся в комнату.
— Что это? — спросил Серёжка настороженно.
— Проверим, — сказал я.
Мы сложили кубики горкой — большой, устойчивой пирамидой. Потом нарвали бумаги — старые газеты, которые валялись у печки. Заложили внутрь, между кубиками. Я чиркнул спичкой.
Огонь вспыхнул сразу.
Бумага загорелась ярко, весело. Пламя полезло вверх, облизывая кубики. И тут случилось волшебство: кубики начали гореть. Лак плавился, краска шипела, и пламя становилось разноцветным — зелёным, синим, жёлтым. Дым повалил густой, едкий.
Оля вскочила первой. Я не заметил, как она метнулась к двери и выбежала. А мы остались — сидели кружком, как завороженные, и смотрели на наш костёр.
— Красиво, — прошептал Серёжка.
— Ага, — согласился я.
Пламя росло. Дым клубился к потолку. Комната наполнилась запахом горелого дерева, пластика, чего-то химического. А мы сидели и смотрели. Как индейцы у священного огня.
И вдруг в дверях появилась мама.
Она влетела в комнату, как вихрь. Лицо белое, глаза огромные. Не сказала ни слова — схватила ведро с водой, что стояло на кухне (вода была привозная, её берегли), и выплеснула на костёр.
Огонь зашипел. Дым повалил ещё гуще. Костёр задымил, затих, потух. Остались только чёрные, обугленные кубики и лужа воды на полу.
Дети метнулись к выходу. Серёжка выскочил за дверь, остальные — следом. Я остался один. Бежать мне было некуда. Да и незачем.
Мама стояла, тяжело дыша. Потом медленно обернулась ко мне. Посмотрела долго, молча. И пошла за ремнём.
— Мама, я просто хотел проверить... — начал было я.
— Молчать.
Ремень был кожаный, широкий. Мама взяла его в руку, и я понял, что сейчас будет.
Она начала объяснять. Долго. Смачно. С каждым шлепком вбивая в мой зад «правила техники безопасности при разведении костра в помещении». Про то, что спички — не игрушка. Про то, что мог сгореть дом. Про то, что могли мы все сгореть. Про то, что вода привозная, а я её извёл на свои дурацкие эксперименты.
Ремень шлёпал. Зад горел. Я плакал. Но слушал. Впитывал каждое слово. Каждый шлепок — это была граница. Граница того, что можно, и того, что нельзя никогда.
Когда мама устала, она бросила ремень на стол и села на стул. Вытерла лицо руками. Я стоял, всхлипывая, и смотрел на обугленные кубики.
— Откуда ты узнала? — спросил я тихо.
— Оля прибежала, — ответила мама, не поднимая головы. — В "транзитку"(общежитие для водителей, где работала мама диспечером). Сказала, что у вас пожар. Я бросила всё и побежала.
Я представил, как Оля бежит через поляну под дождём, в грязи, до транзитки. Как кричит маме. Как та бросает всё и бежит сюда. И это всё — пока мы сидели и завороженно смотрели на разноцветное пламя.
— Спасибо ей, — сказала мама. — Если бы не она, сгорел бы ты. И дом. И все мы.
Я молчал. Зад ныл. В комнате воняло гарью. За окном всё так же шёл дождь.
Вечером я лежал на животе, укутанный одеялом, и смотрел на обугленные остатки кубиков, которые мама сложила в угол. Завтра их выбросят. А я запомню навсегда: кубики горят. Ещё как горят.
И ещё я запомнил Олю. Маленькую, испуганную, но сообразительную. Она побежала за помощью, когда остальные просто смотрели. Она спасла нам жизнь, получается.
Много лет спустя, когда мы уже выросли и разъехались кто куда, я встретил Олю и сказал ей спасибо. За тот день. За то, что побежала. Она засмеялась: «Я просто испугалась, что дом сгорит. И мне за это попадёт». Но я знал: она сделала то, что нужно. В пять лет. Под дождём. Спасла нас всех.