Дмитрий устроился ночным сторожем на бывшую ткацкую фабрику от безнадёжности.
Ему было сорок четыре года. Завод, на котором он проработал двадцать пять лет, закрылся. Жена Люба работала медсестрой в поликлинике за копейки. Дочь была в десятом классе, через год ЕГЭ, репетиторы, каждый рубль на счету. Дмитрий искал любую работу в своем крохотном городе, но вариант был только один. Ткацкая фабрика, которая стояла на берегу Тезы с 1893 года. Она давно не работала, но помещения сдавались под склады. Нужен был ночной сторож. Двенадцать тысяч в месяц, смена раз в двое суток, с десяти вечера до шести утра.
Дмитрий согласился.
Фабрика была огромная — красный кирпич, четыре корпуса, башня с часами, которые встали в девяносто третьем и с тех пор показывали без двадцати три. Склады занимали один корпус. Остальные три стояли пустые — гулкие, тёмные, с битыми окнами и голубиным помётом на полу. Дмитрий по инструкции обходил их дважды за ночь. Фонарь, ключи, телефон. Проверить двери, убедиться, что никто не залез.
Первую неделю всё было нормально. Скучно, холодно, тихо. Он сидел в сторожке, маленькой комнатке у входа, с обогревателем и электрочайником. Пил чай, читал книжки, смотрел в телефон.
На второй неделе он услышал шум станков.
Это было около трёх ночи. Дмитрий дремал в кресле. И вдруг — звук. Ритмичный, тяжёлый, мерный.
Тук-тук-тук-тук.
Как сердцебиение. Он знал этот звук — слышал в детстве, когда мать водила его на фабрику, где работала ткачихой. Ткацкий станок. Механический, старый. Челнок бьёт по основе — тук-тук-тук.
Один станок. Потом второй. Потом третий. Как будто цех просыпался, станок за станком, ряд за рядом. Звук нарастал, заполнял здание, вибрировал в стенах.
Дмитрий встал и вышел в коридор. Тишина. Звук оборвался мгновенно, как выключили. Он постоял, послушал. Ничего. Вернулся в сторожку. Сел. И через минуту — снова: тук-тук-тук-тук.
Он списал на трубы. Старое здание, железные коммуникации, перепады температуры. Бывает.
Потом он увидел свет.
Третий корпус — самый старый, тот, где раньше был ткацкий цех. Окна забиты фанерой, но кое-где фанера отвалилась. И вот — свет. Жёлтый, тусклый, мерцающий. Не электрический — как от свечей или от керосиновых ламп. Дмитрий смотрел из окна сторожки через двор. Свет перемещался из одного окна в другое, медленно, как будто кто-то шёл по цеху с лампой.
Он надел куртку, взял фонарь, пошёл проверить. Открыл дверь третьего корпуса — тяжёлую, железную, на ржавых петлях. Внутри — темнота, холод, запах сырого кирпича. Фонарь выхватил пустой цех: бетонный пол, кирпичные колонны, дырявая крыша. Ни станков, ни мебели. Свет он не включал — в корпусе электричества не было уже лет пятнадцать.
Света не было. Никакого. Темнота и тишина.
Дмитрий вернулся. Сел в сторожку и посмотрел в окно. Свет снова горел. Мерцал, двигался, переходил из окна в окно.
С этой ночи он перестал ходить проверять.
Станки стучали каждую ночь. Ровно в три, как по расписанию.
Тук-тук-тук.
Через десять минут стихало. Свет появлялся в окнах третьего корпуса через ночь, но только если Дмитрий не смотрел прямо — стоило уставиться в окно, и света не было. Только краем глаза — мерцание, движение, жёлтые отблески на стёклах.
В ноябре он нашёл платок.
На перилах лестницы висел платок. Женский, ситцевый, с мелким цветочным рисунком. Старый — ткань тонкая, выцветшая. Но не пыльный. И тёплый. Как будто его только что сняли с головы.
Дмитрий поднёс платок к лицу. Запах мыла, машинного масла, и чего-то ещё. Духи? Нет. Пудра. Дешёвая пудра, как в советское время. Мать так пахла, когда собиралась на смену.
Он положил платок на перила. Утром его не было.
В декабре услышал шаги. Не по коридору, над головой, на втором этаже. Лёгкие, быстрые, женские. Много. Как будто десятки работниц идут по цеху — к станкам, от станков, к раздевалке. Стук каблуков по бетону.
Дмитрий сидел внизу, в сторожке, и слушал. Ему не было страшно. Было грустно. Какой-то древней, глубокой грустью, от которой щиплет глаза.
Он полез в интернет. Нашёл не сразу — пришлось копать в краеведческих форумах, в оцифрованных газетах.
Четырнадцатого февраля 1903 года на фабрике случился пожар. Загорелся третий корпус — ткацкий цех. Ночная смена. Дверь заклинило. Окна были зарешёчены — хозяин боялся, что работницы будут выносить ткань. Сорок три человека. Тридцать семь — женщины. Самой младшей было четырнадцать. Самой старшей — пятьдесят один.
Все сорок три человека не смогли спастись.
Дмитрий сидел перед экраном и смотрел на чёрно-белую фотографию: обугленный корпус, толпа у ворот, полицейские. И список — столбик фамилий с инициалами. Сорок три строчки. Фёдорова А.М., 14 лет. Жукова П.И., 51 год. Между ними тридцать с лишним жизней, тридцать с лишним историй, которых больше нет.
Той ночью он пришёл на смену, сел в сторожку, дождался трёх часов. Станки застучали. Свет загорелся в окнах третьего корпуса.
Дмитрий встал. Вышел во двор. Подошёл к третьему корпусу. Не стал открывать дверь, просто встал у стены и прижал ладонь к кирпичу.
Кирпич был тёплый. В декабрьский мороз тёплый. Как живой.
И из-за стены тихо, еле слышно пела женщина. Мелодию. Простую, протяжную, похожую на колыбельную. Или на ту песню, которую мать Дмитрия напевала за станком, когда думала, что никто не слышит.
Дмитрий стоял, прижав руку к тёплой стене, и плакал. Плакал от того, что сорок три человека сгинули за решёткой сто двадцать лет назад — и до сих пор выходят в ночную смену. Потому что больше некуда. Потому что это единственное, что у них осталось.
Он работает на фабрике до сих пор. Каждую третью ночь. Двенадцать тысяч в месяц, но дело уже не в деньгах.
Каждую смену, ровно в три, он выходит во двор, встаёт у стены третьего корпуса и стоит — пять минут, десять, пока станки стучат и в окнах горит жёлтый свет.
Читайте другие мои рассказы