Введение: Наполеона победили, а что дальше?
Весной 1814 года Европа, уставшая от четверти века революций и наполеоновских войн, с надеждой смотрела в будущее. 30 мая 1814 года был подписан Парижский мирный договор, завершивший эпоху кровопролитий. Подписание этого договора стало не просто актом капитуляции Франции, а сложнейшим дипломатическим маневром, в котором столкнулись интересы держав-победительниц, и вопреки ожиданиям многих, договор оказался на удивление мягким к побежденной стране.
Договор был подписан между Францией, с одной стороны, и участниками шестой антифранцузской коалиции — Россией, Великобританией, Австрией и Пруссией — с другой, а позже к нему присоединились Швеция, Испания и Португалия. Главным пунктом территориальных условий стало возвращение Франции к границам 1792 года, что означало лишение всех территорий, завоеванных Наполеоном, однако по настоянию Александра I французам были оставлены некоторые стратегически важные территории в качестве жеста доброй воли, включая часть герцогства Савойского с городами Шамбери и Аннеси, бывшие папские владения Авиньон и Венессен, а также небольшие анклавы на северной и восточной границе, включая немецкий город Саарбрюккен с богатыми угольными копями, так что всего Франция получила обратно около пяти тысяч квадратных километров с населением более одного миллиона жителей.
Договор также восстанавливал независимость государств, поглощенных наполеоновской империей: Нидерланды возвращались под власть Оранской династии, Швейцария вновь обретала независимость, германские княжества восстанавливали свою самостоятельность, а итальянские государства за исключением земель, отходивших Австрии, получали независимое устройство.
Самым важным финансовым пунктом, выгодно отличавшим этот мир от будущих, стало отсутствие контрибуции: по настоянию императора Александра I Франция не была обязана выплачивать какую-либо контрибуцию, что было сделано для того, чтобы не унижать побежденную страну и не создавать у нее реваншистских настроений, при этом объявлялась свобода судоходства по рекам Рейн и Шельда, а по отдельному соглашению с Англией Франция обязалась в течение пяти лет отменить работорговлю в своих колониях.
Можно с уверенностью сказать, что Парижский мир явил собой блестящий успех российской дипломатии и лично Александра I: сохранение достаточно сильной Франции было необходимо России для поддержания равновесия сил в Европе и противодействия устремлений Англии и Австрии занять доминирующее положение.
Однако этот мир, как показали дальнейшие события, не стал финальной точкой в завершении эпохи революционных и наполеоновских войн, а заложил основу для новых геополитических баталий уже среди стран-победительниц. Именно 32-я статья договора формально заложила основу для созыва всеобщего конгресса в Вене: «Все державы, участвовавшие в войне, отправят в течение двух месяцев… своих уполномоченных в Вену для решения на генеральном конгрессе вопросов, которые должны дополнить постановления настоящего трактата».
1. Почему именно Вена?
Выбор Вены в качестве места проведения общеевропейского конгресса 1814–1815 годов не был случайным или техническим решением. За этим стоял сложный политический расчет, геополитический контекст и, в значительной степени, воля человека, который хотел не только управлять переговорами, но и задавать им тон, — канцлера Австрии Клеменса фон Меттерниха.
Прежде всего, Вена на тот момент была не просто столицей Австрийской империи, а одним из ключевых центров европейской политики. Австрия, наряду с Россией, Великобританией и Пруссией, входила в число держав-победительниц в войне с Наполеоном и играла ведущую роль в формировании послевоенного устройства . Меттерних, который и стал председательствовать на конгрессе, видел в этом уникальный шанс не только восстановить позиции своей страны, но и лично руководить процессом «реставрации» Европы. Сосредоточение переговорного процесса в его собственной резиденции на Балльхаусплац (где сегодня находится офис федерального канцлера Австрии) давало ему колоссальное преимущество в контроле над информацией и кулуарными контактами .
Немаловажным фактором стало и географическое положение Вены. После крушения наполеоновской империи город оказался в центре нового европейского порядка, равноудаленно (в политическом смысле) от интересов западных держав и восточного гиганта — России. Это позволяло Австрии претендовать на роль «честного посредника» (хотя на деле она преследовала свои цели). Кроме того, императорский двор Габсбургов обладал необходимой инфраструктурой, чтобы разместить сотни делегатов: 216 представителей государств и княжеских домов, не считая огромной свиты, советников и просто искателей приключений.
Александр I подошел к созыву конгресса с уникальной для монарха-победителя философией, которая коренным образом отличалась от традиционных представлений о послевоенном переделе территорий. Император не мыслил категориями простого грабежа земель или наказания побежденных — в его сознании победа над Наполеоном открывала возможность построения принципиально новой системы международных отношений, основанной на христианских ценностях и общих гарантиях мира. В инструкциях, направленных русским послам, царь излагал поистине революционное для своего времени видение будущего Европы как «великой европейской семьи», члены которой будут связаны не только формальными договорами, но и духовным родством, общими принципами законности и справедливости.
В переписке со своим наставником Лагарпом в период Венского конгресса Александр активно обсуждал вопросы политической реорганизации европейских государств, стремясь реализовать свои идеалы на практике. Он даже вынашивал планы дарования конституции Польше, что для консервативных монархов Европы было совершенно немыслимо и вызывало глубокие подозрения. Царь рассматривал свою миссию как провиденциальную — он считал себя орудием Божьим, призванным даровать Европе долгожданный мир на началах христианской любви и братства, что позже вылилось в идею Священного союза.
Однако, эта возвышенная позиция разительно отличалась от взглядов его главных партнеров по коалиции, которые смотрели на вещи гораздо более прагматично и цинично. Для канцлера Австрии Клеменса фон Меттерниха целью было не абстрактное братство народов, а конкретный и осязаемый «баланс сил», который позволил бы Австрийской империи сохранить доминирующие позиции в Италии и Германии и удержать под своей властью многонациональное государство. Он же с большой долей скепсиса относился к гуманистическим идеям русского царя, отмечая следующее: «Александр желает мира всему миру, – докладывал австрийский дипломат, – но не ради мира как такового и всех благ от него, а скорее ради самого себя; и не безоговорочно, но с некими задними мыслями на уме. Он должен оставаться борцом за этот мир; от него должны исходить покой и счастье всего мира, и вся Европа должна признавать, что этот ее покой – дело его рук, что он зависит от его доброй воли и может быть нарушен по его прихоти…».
Английский министр иностранных дел лорд Каслри, представлявший интересы Великобритании, видел в Александре I опасного соперника, чьи амбиции под маской благодетеля могли привести к установлению гегемонии России на континенте. Для Британии, которая уже обладала неоспоримым морским и колониальным превосходством, главной задачей было не допустить появления на континенте доминирующей державы, способной бросить вызов английским интересам. Каслри стремился к созданию такой системы, где Франция была бы ослаблена, но не уничтожена, а Россия и Пруссия не получили бы чрезмерного усиления за счет Польши и Саксонии.
По свидетельствам современников, британский министр не стеснялся в выражениях, называя Александра I «калмыцким царем, вздумавшим перевернуть Европу». В этом грубом и уничижительном определении — вся суть отношения западных держав к России: смесь страха перед ее военной мощью, непонимания мотивов ее политики и подозрения, что за идеалистической риторикой скрываются имперские амбиции.
2. Планы участников конгресса
Россия: миссия и амбиция императора Александра I
Российскую делегацию возглавлял лично император Александр I, который не желал уступить высокое положение престижного места России никому другому и прибыл в Вену вести переговоры собственной персоной . Вместе с царем работали опытнейшие дипломаты — граф Карл Васильевич Нессельроде, князь Андрей Кириллович Разумовский, а также Григорий Александрович Штакельберг, а позднее подключился и Иоанн Каподистрия.
Главная цель России заключалась в создании автономного Царства Польского в составе Российской империи, причем Александр I стремился присоединить к России почти все польские земли, включая Варшаву. Император искренне считал, что, присоединяя польские земли, он восстанавливает историческую справедливость и дарует полякам свободу под своим скипетром, планируя даже даровать Польше конституцию, что для многих консервативных монархов Европы было совершенным нонсенсом. Как свидетельствует академик Е.В. Тарле в «Истории дипломатии», аргумент царя был прост и весом: Россия спасла Европу ценой миллионов жизней и разоренных губерний и заслуживает справедливой компенсации.
Австрия: князь интриги Клеменс фон Меттерних
Австрию на конгрессе представлял император Франц I, но поскольку конгресс заседал в Вене, австрийский император все время находился за кулисами, а реальным хозяином положения и фактическим председателем конгресса стал канцлер Клеменс фон Меттерних . Эта фигура была ключевой для понимания всей дипломатической интриги: Меттерних стремился обеспечить австрийскую гегемонию в разобщенной Германии, укрепить позиции Австрии в Италии и на Балканах, а главное — не допустить усиления России и Пруссии. Его стратегическая цель заключалась в обеспечении за Австрией центральных позиций в европейском концерте держав и достижении доминирования в Италии и Германии, что позволило бы Габсбургской империи контролировать ситуацию на континенте.
Великобритания: Альбион и континентальный баланс
Великобританию на переговорах представлял министр иностранных дел лорд Роберт Стюарт Каслри. Он прибыл в Вену с четкой директивой, сформулированной еще Уильямом Питтом-младшим: не допустить усиления какой-либо одной державы на континенте и сохранить европейское равновесие. Британию интересовали колонии и торговля, но для этого нужна была «раздробленная» Европа, где ни одна держава не могла бы бросить вызов британскому морскому и колониальному превосходству. Усиление России за счет Польши и Пруссии за счет Саксонии нарушало этот хрупкий баланс, поэтому Каслри был готов поддерживать Австрию и даже недавно побежденную Францию против своего вчерашнего союзника — России.
Пруссия: жажда Саксонии и территориальная экспансия
Прусскую делегацию возглавляли король Фридрих Вильгельм III, канцлер Карл Август фон Гарденберг и знаменитый ученый и дипломат Вильгельм фон Гумбольдт. Пруссия, понесшая значительные потери и жаждавшая территориальных компенсаций, настаивала на принятии самых суровых мер против побежденной Франции и стремилась присоединить к себе всю Саксонию, король которой Фридрих Август I оставался верным союзником Наполеона до самого конца. Кроме того, Пруссия претендовала на часть рейнских княжеств и польские земли — Познань . В обмен на поддержку российских притязаний на герцогство Варшавское, Пруссия рассчитывала получить Саксонию целиком. Однако прусские амбиции наталкивались на ожесточенное сопротивление Австрии, которая видела в усилении Пруссии прямую угрозу своему доминированию в Германском союзе, а также на противодействие Франции и Англии, не желавших создавать мощное германское государство на Рейне.
Франция: хитрый лис Шарль-Морис де Талейран
Побежденная Франция формально была побежденной стороной на этом конгрессе, но ее представлял человек, который сумел превратить поражение в дипломатическую победу, — Шарль-Морис де Талейран-Перигор, успевший послужить и революции, и Наполеону, и теперь вернувшийся к Бурбонам. В Вену Талейран ехал в качестве полномочного представителя только что восстановленного короля Людовика XVIII, и его положение было крайне сложным: по тайному Шомонскому договору 1813 года Франция была поставлена под контроль четырех держав-победительниц и низведена до степени неблагонадежной державы, которую следовало всячески устранять от общих дел Европы.
Первое время делегаты четырех союзных государств не допускали французских уполномоченных на свои предварительные заседания и старались изолировать их от делегатов других стран. Однако Талейран, которого современники прозвали «хитрым лисом», избрал блестящую тактику. Его цель была проста и амбициозна: расколоть коалицию победителей и вернуть Францию в клуб великих держав. Как пишет исторический журнал «Дилетант», Талейран, едва прибыв в Вену, принялся организовывать званые ужины тет-а-тет с ключевыми фигурами. Главный его козырь заключался в понимании неотвратимого факта: амбиции держав-победительниц настолько велики, что они неизбежно перессорятся сами, и его задача — лишь умело раздуть этот огонь. И действительно, уже в начале 1815 года Франция подписала секретный договор с Англией и Австрией, направленный против России и Пруссии
3. Первое столкновение
Как только делегаты собрались в Вене, австрийский канцлер Клеменс фон Меттерних и британский министр иностранных дел лорд Роберт Каслри попытались немедленно взять управление конгрессом в свои руки, предложив создать так называемый «Комитет четырех» в составе России, Англии, Австрии и Пруссии, который должен был решать все ключевые вопросы тайно и лишь затем объявлять готовые решения малым странам.
Этот замысел полностью соответствовал логике держав-победительниц, они стремились предварительно договориться по всем наиболее важным вопросам, чтобы навязать свою волю Франции и остальным участникам конгресса. Александр I, сам желавший играть первую скрипку в этом дипломатическом спектакле, не возражал против такого порядка. Император прибыл в Вену лично, не желая уступить высокое положение престижного места России никому другому, и намеревался вести переговоры собственной персоной, играя роль не просто монарха, но и главного архитектора нового европейского порядка.
Вот как вспоминал первые дни конгресса граф Меттерних, ставший его председателем: «Главенствующую роль в совещаниях имела Россия. Все дипломаты и иные вышестоящие чины были удивлены, когда молодой император Александр сказал: "Мое Отечество является победителем Наполеона. Мои полководцы разбили в нескольких баталиях французскую армию. Поэтому конгресс должен проводить оное совещание в наиболее выгодных для нас отношениях". Когда Александр замолчал, то представители других государств были обескуражены данной речью. Никто не осмелился возразить. И я тоже никак не возразил молодому императору». Это свидетельство австрийского канцлера ярко показывает, с каким мощным стартовым капиталом въезжал русский император в венскую политику, и почему он не видел необходимости препятствовать созданию «Комитета четырех», где его голос должен был звучать громче других.
Однако эту, казалось бы, стройную конструкцию взорвал человек, которого многие считали статистом на этом конгрессе, — Шарль-Морис де Талейран, представлявший побежденную Францию и только что восстановленного короля Людовика XVIII. Первое время делегаты четырех союзных государств не допускали французских уполномоченных на свои предварительные заседания и старались изолировать их от делегатов других стран. На встрече 22 сентября 1814 года Талейран нанес неожиданный и сокрушительный удар по планам Меттерниха и Каслри. Используя формально-правовой аргумент, он заявил решительный протест, указав, что конгресс созван на основе Парижского мирного договора 30 мая 1814 года, который подписали не четыре, а восемь держав — включая Францию, Испанию, Швецию и Португалию. Следовательно, верховным органом должен быть «Комитет восьми», а не самочинная «четверка». Публичное оглашение сложившегося порядка могло нанести существенный урон ходу самого конгресса и моральному авторитету держав-победительниц.
Поэтому Меттерних и Каслри, испугавшись скандала и, что еще важнее, желая использовать Францию как противовес России в назревающем польско-саксонском вопросе, пошли на уступки французскому дипломату. «Большая четверка» формально перестала существовать, уступив место «Большой пятерке», и побежденная Франция села за стол победителей. Для Александра I это стало первым серьезным дипломатическим поражением на конгрессе: его попытка играть первую скрипку в узком кругу держав-победительниц натолкнулась на хитроумную комбинацию противников, сумевших использовать Францию для ослабления российского влияния.
В этой процедурной борьбе проявились не только интригантские таланты Талейрана, но и стратегическое чутье Меттерниха, который уже тогда начал выстраивать коалицию против России. Александр I, наблюдая за этим маневром, не мог не ощутить, что его вчерашние союзники — Австрия и Англия — готовы ради собственных интересов забыть о недавнем боевом братстве и объединиться с недавним врагом. Александр, обладавший не только идеалистическим мировоззрением, но и прагматичным политическим чутьем, предпочел не обострять ситуацию, понимая, что главные дипломатические битвы еще впереди и они развернутся вокруг польско-саксонского вопроса, где позиции России оставались сильны. Однако он сделал для себя важные выводы о надежности своих «союзников» и о том, что в Вене придется вести жесткую дипломатическую борьбу, где вчерашние друзья легко становятся сегодняшними врагами.
4. «Конгресс танцует»: светская жизнь как прикрытие
После сентябрьского процедурного кризиса 1814 года в жизни конгресса наступило внешнее затишье, которое, однако, было обманчивым. Конгресс погрузился в бесконечную череду балов, приемов, маскарадов, концертов, театральных представлений, пикников и охот, которые сменяли друг друга с головокружительной быстротой.
Австрийский император Франц I, несмотря на тяжелое финансовое положение своей страны после многолетних войн, с необычной для Габсбургов щедростью сорил деньгами, пытаясь усыпить бдительность гостей и создать атмосферу беззаботного праздника, в которой политические противоречия должны были сглаживаться под звуки венского вальса и искристое шампанское.
Именно тогда австрийский аристократ, военачальник, дипломат, писатель и записной острослов, фельдмаршал князь Шарль-Жозеф де Линь, успевший послужить нескольким императорам и даже пожить в России при дворе Екатерины II, произнес свою знаменитую фразу, ставшую крылатой и навсегда вошедшую в историю: «Конгресс танцует, но не движется». Эту фразу часто ошибочно приписывают Меттерниху или Талейрану, но именно де Линь, будучи душой общества и глубоким стариком (ему было 79 лет, что по тем временам считалось очень много), сумел одной остроумной фразой охарактеризовать внешнюю сторону этого грандиозного дипломатического собрания.
В высшем свете тогда шутили: «Русский император за всех любит, король Дании за всех пьет, король Вюртемберга за всех ест, король Пруссии за всех думает, король Баварии за всех говорит, король Австрии за всех платит». В этой шутке, как часто бывает, заключалась немалая доля истины: Австрия действительно финансово оплачивала банкеты с необычной щедростью, рассчитывая с лихвой отбить сделанные вложения дипломатическими успехами.
Однако «танцы» были лишь эффектной ширмой, за которой скрывалась интенсивная кулуарная борьба, интриги и тайные сговоры. Венские салоны превратились в настоящие поля дипломатических сражений, где очарование, ум и светскость становились не менее грозным оружием, чем армейские корпуса и государственные казначейства. Как отмечает в своем исследовании профессор
Александр I в этом «вавилонском столпотворении», как тогда называли Вену, успевал буквально всюду. Император давал обеды и ужины на 350 и более персон с «гастрономическими редкостями» из разных стран, развлекал себя зрелищами, украшал собой все приемы и танцевал на всех балах без устали. Секретарь лорда Каслри Е. Гук с иронией замечал: «что до императора России, то он танцевал бы и во время пожара Рима» . Внешне очень эффектный, обаятельный, галантный, с изящными манерами — «сущий прельститель», по выражению М.М. Сперанского — Александр I, пожалуй, не обошел вниманием ни одну из красавиц, съехавшихся тогда в Вену со всех концов Европы. Но за этой внешней легкостью и любвеобильностью скрывался тонкий политический расчет: император прекрасно понимал, что женские салоны и будуары являются идеальным местом для сбора информации, которую невозможно получить на официальных заседаниях.
Особую роль в этой неформальной разведывательной сети сыграла так называемая «русская партия» в Вене — две яркие женщины, две княгини, чьи салоны стали центрами сбора конфиденциальной информации. Первая из них — княгиня Дарья Христофоровна Ливен, урожденная Бенкендорф, сестра будущего шефа жандармов и начальника Третьего отделения Александра Бенкендорфа и жена русского посла в Лондоне графа Христофора Ливена . Получившая лучшее по тем временам образование и воспитанная под покровительством императрицы Марии Федоровны, Дарья Ливен была женщиной необычайного ума, дальновидности и остроумия. Следуя тогдашней моде, она открывала светские салоны в тех городах, куда забрасывала ее судьба дипломатической жены: в Берлине, а затем в Лондоне.
Во время Венского конгресса произошло как бы «случайное» знакомство канцлера Меттерниха с Дарьей Ливен, и светская львица получила задание: завоевать доверие австрийского канцлера . С этой задачей она справилась блестяще, и между ними завязалась оживленная переписка, длившаяся несколько лет. Как отмечают исследователи, копии писем Меттерниха княгиня передавала русскому правительству, тем самым снабжая Российскую империю оперативной информацией о многих событиях на международной арене .
Вторая женщина, сыгравшая ключевую роль в неформальной разведке Александра I, — княгиня Екатерина Павловна Багратион, урожденная Скавронская, правнучка родного брата императрицы Екатерины I и вдова героя Отечественной войны 1812 года князя Петра Багратиона, смертельно раненного в Бородинской битве. Княгиня Багратион, прославившаяся своей красотой и связями, давно оставила мужа и держала в Вене собственный салон, который пользовался огромной популярностью. Александр I стал ее «интимным другом», но, как догадывались австрийские соглядатаи, вовсе не из праздной любвеобильности, а ради того, чтобы узнавать от нее секреты другого ее «интимного друга» — канцлера Меттерниха, от которого княгиня имела дочь Клементину. Светские сплетни того времени утверждали, что австрийский канцлер, проводя ночи в будуаре русской княгини, частенько проговаривался о секретных планах Австрии, которые тут же становились известны Александру I.
Поразительно, как при такой насыщенной светской жизни Александр I находил время не только для бесконечных балов и романов, но и для повседневных прогулок по улицам Вены. Главное же, при такой занятости развлечениями император успевал вникать во все дела конгресса, не уклоняясь от жарких споров с главами делегаций. Полковник царской свиты, впоследствии знаменитый военный историк А.И. Михайловский-Данилевский, записывал в своем дневнике 1815 года: «Мне часто случается приглашать к Его Величеству Меттерниха, Гарденберга, Веллингтона, Каслри, Талейрана и других и слышать из другой комнаты весьма продолжительные и громкие их разговоры и споры, из коих господа сии выходили со столь пламенными лицами, что принуждены бывали отирать с них пот» . После одного из таких споров о Польше Меттерних, как стало известно агентам венской полиции, «был столь озадачен резким ответом русского императора, что, уходя, едва мог попасть в двери».
Таким образом, к ноябрю 1814 года вырисовалась парадоксальная картина: официальных заседаний практически не было, регламент так и не был принят, конгресс формально «танцевал», но все позиции сторон уже были определены, союзы нащупаны, и главный конфликт — из-за Польши и Саксонии — был уже не за горами. Александр I, несмотря на внешнее дружелюбие и обаяние, которое он излучал на балах, оказался в окружении скрытых врагов.
Резюмируя выше сказанное, можно согласиться с мнением современного историка А. Кузнецова о том, что после победы над Наполеоном Россия впервые "получила возможность влиять на политическое устройство Европы в целом. Это очень обеспокоило западных союзников. Ведь Россия была нужна им, чтобы сокрушить империю Наполеона, но совсем не для того, чтобы стать одной из доминирующих европейских держав".
О том, как продолжалась работа Венского конгресса, вы можете прочитать по следующей ссылке: https://dzen.ru/a/abFhuxUmLT2gOcF6