1 глава
Утро в деревне Глинище начиналось не с петухов, а с тишины. Той особенной, звенящей тишины, которая стоит только на рассвете, когда даже собаки еще досматривают свои последние сны. А потом, ровно в четыре, в доме напротив начинал вздыхать и кашлять дед Матвей, и это было понадежнее всякого будильника.
Настя проснулась от этого привычного звука, но еще с минуту лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к жизни избы. В кухне уже возилась мать - слышно было, как ритмично стучит сечка в корыте: рубила капусту. Пахло кислым хлебом, вчерашними щами и чуть-чуть - дымком из остывшей за ночь печки. В окна, затянутые легкой утренней дымкой, уже сочился бледный свет наступающего августа пятьдесят первого.
— Настька, вставай, лежебока! — донеслось из-за ситцевой занавески. — Корова уж реветь устала, ждет тебя.
Настя вздохнула, скинула тяжелое ватное одеяло и босиком шлепнула по крашеному полу. Восемнадцать лет, а спишь как сурок, думала она, натягивая через голову сарафан. Тело еще помнило тепло постели, а ноги уже почувствовали утренний холодок.
Во дворе было свежо. Рыжая корова Зорька и правда нетерпеливо перебирала ногами в своем загоне, косила на дверь большим влажным глазом. Настя привычно ухватила подойник, присела на низкую скамеечку. Теплые струйки молока зазвенели о жестяные стенки, и этот звук, перемешанный с запахом парного молока и прелого сена, был для нее самой музыкой. Двор жил своей жизнью: куры деловито копошились в земле у крыльца, поросенок в хлеву повизгивал, требуя завтрака, а из-под навеса доносился тяжелый, с присвистом, храп отца - он вчера допоздна возился с упряжью.
Они жили небогато, но справно. Свой дом с резными наличниками, крепкий пятистенок, держался на совесть: отец, Иван Савельич, был мужик хозяйственный. Мать, Аграфена, управлялась по дому так ловко, что казалось, у нее не две руки, а четыре. Были у Насти еще младшие брат с сестрой, Петька и Манька, которые сейчас, конечно, досматривали десятые сны.
Настя уже несла полный подойник в дом, когда услышала этот звук. Не лай собаки и не скрип телеги, а низкий, натужный гул мотора. По нашей-то убитой дороге? — удивилась она, останавливаясь у калитки.
Из-за поворота, со стороны станции, вынырнул грузовик - видавший виды полуторка с брезентовым верхом. Он подпрыгивал на ухабах так, что казалось, сейчас развалится. Редкая для Глинища машина. Настя прикрыла глаза ладонью от солнца, пытаясь разглядеть, кого это черти несут в такую рань.
Грузовик, чихнув на прощание сизым дымом, остановился прямо напротив сельсовета, у колодца. Из кабины вылез дядька в телогрейке - шофер из райцентра, знакомый. А из кузова, цепляясь руками за борт, спрыгнул парень.
Он был не здешний. Это Настя поняла сразу, еще до того, как разглядела его лицо. Одета на нем была не фуфайка и не косоворотка, а какая-то ладная темная куртка, незнакомого покроя. И картуз на голове сидел не так, как у наших парней - чуть набекрень, но не лихо, а как-то… по-городскому. Он отряхнул ладони, огляделся по сторонам, и его взгляд на секунду задержался на Насте, застывшей у калитки с полным подойником.
Девушка вдруг почувствовала, как щекам стало горячо, будто она не молоко в кухню несла, а стояла голышом посреди улицы. Она быстро нырнула в калитку, прикрыв ее за собой, и прижалась спиной к прохладным доскам забора. Сердце колотилось где-то в горле, перебивая дыхание. Мать потом ругалась, что молоко чуть не расплескала.
— Насть, кого там принесло? — крикнула из сеней Аграфена.
— Да так… Машина какая-то, — ответила Настя, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Машина не машина, а Зорьку доить завтра снова тебе. Иди, завтракать давай.
За столом, за душистыми драниками с холодным молоком, Настя будто и не слушала, как отец говорил про нового председателя, а мать жаловалась, что соль опять дорожает. Перед глазами у нее стоял тот самый короткий взгляд со стороны колодца. Городской. Чужой. И от этого «чужого» почему-то становилось тревожно и сладко, как перед грозой.
Она еще не знала, что этого парня зовут Леонид, что он приехал по распределению молодым учителем в их деревенскую школу, и что это утро навсегда разделит ее жизнь на «до» и «после». Всё это будет потом. А пока она просто сидела за столом и водила пальцем по капелькам воды, выступившим на холодном кувшине, думая о том, как бы вечером пройти к колодцу, будто бы за водой…
Вечер выдался тихим и ласковым. Солнце уже не пекло, а мягко золотило верхушки старых ракит, что росли вдоль единственной деревенской улицы. Тени стали длинными, и воздух наполнился той особенной вечерней прохладой, когда особенно хорошо пахнет нагретой за день травой и пылью.
— Мам, я за водой схожу, — крикнула Настя в приоткрытую дверь, подхватывая пустые ведра.
Колодец был тем местом, куда вечером тянуло всех: кто по делу, кто просто посудачить, постоять, обменяться новостями. Ведра привычно звякнули, когда Настя перекинула коромысло через плечо. Сердце почему-то билось чаще обычного, хотя она сама себе не признавалась - зачем на самом деле идет.
У колодца было людно. Несколько баб с ведрами замерли в ожидании очереди, но разговоры их звучали как-то приглушенно, а взгляды то и дело скользили в сторону. Настя сразу увидела его. Тот самый парень стоял у сруба, опершись рукой на журавль, и с улыбкой слушал, что ему говорила Нинка-почтальонша - бойкая вдова, которая вечно крутилась там, где пахло чем-то новым.
Он стоял вполоборота к Насте, и она могла разглядеть его как следует. Высокий, ладный. Не то чтобы парень был писаным красавцем - черты лица простые, русские, но что-то в нем было такое, от чего взгляд не оторвать. Может, эта его городская уверенность, с которой он держался. Может, то, как падал свет на его светлые волосы, выбившиеся из-под картуза. А может, просто молодость брала свое - та самая пора, когда любое новое лицо кажется судьбой.
Он обернулся, и их взгляды снова встретились. Настя почувствовала, как жаркая волна ударила в лицо, заливая щеки, шею, даже уши. Хорошо, что вечер и солнце садится - спишут на закат. Она быстро отвела глаза, сделала вид, что поправляет ведро, но краем глаза все равно следила.
И тут она заметила то, отчего сердце кольнуло. Нинка, закончив разговор, отошла в сторону, но ее место тут же заняла Тоська из соседней улицы. Тоська была видная, с толстой русой косой и глазами, которые умели стрелять по сторонам. Она что-то спросила у парня, звонко рассмеялась, тряхнув косой, и задержалась у колодца, хотя ведра у нее были полные.
Настя опустила взгляд. Конечно, не она одна заметила новенького. В деревне парней, которые могли бы жениться, раз-два и обчелся. Кто на фронте погиб, кто в город подался, кто остался, но такие, что лучше б и не рождались. А тут - приезжий, да еще и с образованием, поговаривали, учителем будет. Редкая птица. Диковинка.
Девчата уже оживились, словно воробьи на первой проталине. Вон и Клавка подошла, и молоденькая Ленка из крайней избы выглядывает из-за плетня. Всех манило это новое лицо, этот чужой говор, эти нездешние манеры.
Настя медленно наполнила ведра. Коромысло привычно легло на плечо, но идти не хотелось. Она застыла на мгновение, глядя, как парень - Леонид, кажется? — ловко зачерпывает воду для какой-то старушки, помогает ей поставить ведро на землю. Простой жест, а смотрелся красиво. Руки у него были сильные, но не мозолистые, как у здешних мужиков, а аккуратные. Городские.
— Настька, ты воды-то набрала или любуешься? — усмехнулась проходившая мимо тетка Матрена.
Настя вздрогнула, будто ее застали за чем-то постыдным, и быстро пошла прочь, расплескивая воду из ведер. Вода плескалась о цинковые бока, а в ушах стучало: «любуешься, любуешься». И ведь правду сказала, проклятая.
Она шла и чувствовала спиной, что он, наверное, смотрит. Или не он, а кто-то из девчат, и это было еще хуже. Потому что теперь все знали: появился в деревне парень, и все глаза теперь будут на него. Все руки будут тянуться. А у нее, у Насти, что? Коса длинная, да глаза серые, да руки в работе загрубевшие. Много ли таких?
Дома она поставила ведра на лавку и долго смотрела в окно, на улицу, где уже смеркалось, а у колодца все еще маячили фигуры. Где-то там, среди них, стоял он. Чужой. Красивый. И наверняка уже окруженный девчачьим вниманием.
— Господи, — прошептала Настя, прижимая ладони к горящим щекам. — Что ж это со мной?
Она еще не знала ответа. Но где-то глубоко внутри уже понимала: началось то самое, о чем пишут в книгах и о чем шепчутся подружки. То, от чего нет спасения и нет лекарства, кроме одного - чтобы он тоже заметил.
Продолжение следует
Можно также почитать
