Эсэмэска пришла в семь утра. «Я у Кристины. Не жди».
Я сидела на кухне с телефоном в руке и смотрела, как за окном медленно светлеет. Двадцать третье декабря. Ёлка куплена, подарки упакованы, утка в холодильнике ждёт своего часа. А мужа нет.
Серёжа ушёл вчера вечером, сказал — к Пашке на часок, обсудить какой-то проект. В одиннадцать не вернулся. В двенадцать телефон недоступен. В час ночи я уже не спала, просто лежала и слушала, как шумит холодильник.
Кристина. Двадцать четыре года, маркетолог в их компании. Я видела её на корпоративе в ноябре — длинные ноги, смех на всю комнату, селфи каждые пять минут. Серёжа тогда сказал: «Пустышка». Видимо, пустышки сейчас в моде.
Я налила кофе. Руки не дрожали — это удивило. Может, потому что где-то внутри я знала. Не про Кристину конкретно, но про то, что что-то трещит. Последние полгода Серёжа возвращался поздно, говорил мало, в телефоне сидел даже в туалете. Классика жанра, да?
Позвонила подруге Лене. Она юрист, умная, циничная.
— Блокируй счета, — сказала она без всяких «может, поговоришь с ним».
— У нас общие карты.
— Именно. Ты же помнишь, на кого оформлен депозит?
Помнила. Три года назад мы положили на депозит почти два миллиона — подушка безопасности. Оформили на меня, потому что у Серёжи были какие-то налоговые заморочки. А зарплатную карту он сам попросил сделать общей — «удобнее, не надо переводить».
Удобнее. Особенно сейчас.
В банк я поехала к открытию. Менеджер — девушка лет тридцати с усталым лицом — выслушала и кивнула.
— Переоформляем карту на вас лично?
— Да. И депозит не трогаем.
— Понятно, — она посмотрела на меня как-то по-особенному. Наверное, таких историй она слышала сотни. — Сделаем за час.
Пока ждала, смотрела в окно. Напротив магазин ёлочных игрушек, гирлянды мигают, люди с пакетами бегут. Праздник же. Все готовятся, суетятся. А я сижу в банке и отрезаю мужу доступ к деньгам.
Серёжа позвонил в обед.
— Мы должны поговорить, — голос напряжённый, но не виноватый. Это почему-то задело больше всего.
— Поговорим.
— Я люблю её.
Вот так. Без прелюдий, без «прости», без «я не хотел». Просто факт.
— Хорошо, — сказала я. — Живи с ней.
— Я заберу вещи завтра.
— Забирай.
Пауза. Он явно ждал другой реакции — слёз, криков, мольбы. Но у меня не было сил на спектакль.
— Лена, ты же понимаешь... это не со зла.
— Конечно. Со зла никто не уходит перед Новым годом.
Он выдохнул.
— Я переведу денег.
— Не надо.
— Как это не надо? На еду, на...
— Серёж, у тебя теперь другая семья. Трать на неё.
Он замолчал. Потом:
— Карта не работает.
— Знаю.
— Лена...
— Всё, что было общим, теперь моё. Ты ушёл — это твой выбор. Живите на свои.
И положила трубку.
Вечером он написал длинное сообщение. Что я неправа, что деньги общие, что он тоже вкладывался. Что Кристина тут ни при чём, что между нами давно всё кончилось, просто я не хотела замечать. Что он имеет право на счастье.
Я ответила коротко: «Имеешь. На свои деньги».
Лена приехала с вином и шоколадом.
— Как ты?
— Нормально.
— Нормально не бывает.
Я пожала плечами. Правда было странно — я ждала боли, а внутри была пустота. Как будто что-то важное выключили, и теперь тихо.
— Он напишет заявление, — сказала Лена. — На раздел имущества.
— Пусть пишет. Квартира моя, по наследству от бабушки. Депозит на меня. Машина на меня. У него только его зарплата, а её теперь нет.
— Ты жестокая, — Лена улыбнулась.
— Я справедливая.
На следующий день Серёжа приехал за вещами. Я не вышла из спальни — не хотела видеть его лицо. Слышала, как он ходит по квартире, что-то бормочет. Потом хлопнула дверь.
В прихожей на полке лежал конверт. Внутри пять тысяч рублей и записка: «На праздник. Прости».
Я порвала записку. Деньги оставила — отдам в приют.
Тридцать первого я была одна. Лена звала к себе, мама предлагала приехать, но я отказалась. Села у ёлки с бокалом шампанского и включила старый фильм.
В полночь пришла эсэмэска от Серёжи: «С Новым годом. Я всё ещё надеюсь, что мы сможем поговорить нормально».
Я не ответила.
Второго января он написал снова. Что у них с Кристиной кончились деньги. Что снять квартиру дорого, что её родители против, что он не рассчитал. Что, может, мы обсудим какую-то помощь. Временно.
«Нет», — написала я.
Он начал звонить. Я сбрасывала.
Потом написала его мать. Длинное, истеричное сообщение — что я бессердечная, что довела сына, что мужчины ошибаются, что надо прощать. Что я обязана помочь, раз столько лет прожили вместе.
Я заблокировала её тоже.
Прошло две недели. Серёжа вернулся домой. Точнее, попытался — я поменяла замок.
Он стоял под дверью и названивал. Я смотрела в глазок — осунувшийся, в мятой куртке. Совсем не похож на человека, который нашёл своё счастье.
— Лена, открой. Ну пожалуйста.
Я открыла. Не из жалости — просто хотела посмотреть ему в глаза.
— Что тебе нужно?
— Я ошибся, — он говорил быстро, сбивчиво. — Это было... я не понимал... она не та, за кого себя выдавала...
— Серёж, иди домой.
— Я дома.
— Нет. Твой дом теперь там, где Кристина.
— Мы расстались.
— Мне всё равно.
Он шагнул ближе. Пах сигаретами и чужим парфюмом.
— Лен, я люблю тебя. Всегда любил. Просто... потерялся.
— Нашёлся?
— Да.
Я посмотрела на него — на знакомые глаза, на родинку у виска, на руки, которые когда-то держали меня по ночам. И ничего не почувствовала. Ни злости, ни жалости, ни любви.
— Поздно, — сказала я и закрыла дверь.
Он ещё постоял, потом ушёл.
Больше не писал.
Я сняла ёлку только в конце января. Всё никак не могла заставить себя — она стояла, сухая, с облетевшими иголками, и почему-то мне было её жалко. Глупо, да?
Сейчас февраль. Я записалась на йогу, взяла внеурочные часы на работе, начала учить испанский. Не потому что надо себя занять — просто хочется.
Иногда вспоминаю Серёжину эсэмэску: «Я у Кристины. Не жди».
И знаете что? Я больше не жду.