Дверь хлопнула так, что задрожала рамка с нашей свадебной фотографией. Я даже не вздрогнула — просто продолжала мешать сахар в чае.
— Собирай вещи, — Артём стоял в дверном проёме, красный, взъерошенный. — Мать приезжает послезавтра. Насовсем.
Ложечка замерла. Я подняла глаза.
— Что значит «насовсем»?
— Продала квартиру в Рязани. Будет с нами жить. Ей одной тяжело, она уже не молодая.
Шестьдесят два года — не молодая. При том, что каждое лето Людмила Петровна таскает мешки с картошкой на даче и гоняет местных алкоголиков с огорода метлой.
— Артём, мы об этом не договаривались.
— Я уже решил. — Он снял ботинки, швырнул их в угол. — Это моя мать. Она нас вырастила, теперь наша очередь.
Я поставила чашку. Чай расплескался на белую столешницу — кленовый лист коричневого пятна.
— В однушке? Где мы втроём будем жить?
— Разберёмся. Диван раскладной купим, перегородку поставим. — Он говорил быстро, не глядя на меня. — Другие как-то живут.
Другие. Всегда эти другие, когда нужно что-то неудобное протолкнуть.
— А меня ты спросить не хотел?
Артём развернулся. В его глазах плескалось что-то злое, загнанное.
— Спросить? Марина, это моя квартира. Я здесь хозяин, понятно? Не нравится — вон дверь.
Тишина легла между нами, как ледяная простыня. Я медленно встала.
— Твоя квартира?
— Моя. — Он выпятил подбородок, как петух перед дракой. — Я плачу ипотеку, я работаю. А ты что? Сидишь дома, кофе пьёшь.
Четыре года назад я оставила работу юристом, потому что он попросил. «Давай попробуем завести ребёнка, — шептал он тогда в темноте. — Тебе же тяжело, нервы, переработки. Я справлюсь один». Ребёнка не получилось. Работу я не вернула — он обиделся, сказал, что я не верю в него как в кормильца.
— Понятно, — я прошла мимо него в спальню.
— Ты куда?
Не ответила. Открыла шкаф, достала с верхней полки папку с документами. Руки не дрожали — странно, но не дрожали. Нашла то, что нужно, вернулась на кухню.
Артём стоял у окна, мял в руках телефон.
— Вот, — я положила перед ним свидетельство о собственности. — Читай внимательно.
Он взял бумагу, пробежал глазами. Лицо начало меняться — сначала недоумение, потом злость, потом что-то похожее на страх.
— Это... как?
— Квартира куплена до брака. На мои деньги, которые я копила пять лет. — Я села напротив, сложила руки на столе. — Помнишь, ты тогда удивлялся, откуда у меня первый взнос? Говорил, что повезло с премией.
Он молчал. Бумага дрожала в его пальцах.
— Я не стала объяснять, что это был не один год, а пять. Что я снимала комнату в коммуналке, питалась дошираком, носила одни и те же джинсы три года. — Голос мой оставался ровным, хотя внутри всё сжималось в узел. — Ты тогда снимал квартиру с друзьями, ездил отдыхать в Турцию. Я радовалась за тебя.
Артём опустился на стул. Телефон выскользнул из руки, грохнулся на пол.
— Но ты же... мы же поженились. Я думал...
— Ты думал, что автоматически стал хозяином. — Я забрала документ, аккуратно вложила обратно в папку. — Брачный договор мы не заключали. По закону квартира — моя. Добрачная собственность.
Он смотрел на меня, как на незнакомца. Может, я и была незнакомкой — той Мариной, которая умела считать деньги, планировать, добиваться. Той, что исчезла четыре года назад в декрете без ребёнка.
— Так что твои угрозы бесполезны, — я встала, включила чайник заново. — Дверь вон там, если что.
Он сидел неподвижно. Потом, неожиданно, уронил голову на руки.
— Мама продала квартиру. Деньги уже потратила на долги брата. Ей правда некуда идти.
Вот оно — то, что я подозревала. Не благородство, не забота. Людмила Петровна снова расхлёбывала проблемы младшего сына, золотого мальчика Игорька, который в сорок лет не мог удержаться ни на одной работе.
— Почему сразу не сказал правду?
— Стыдно, — он не поднимал головы. — Ты же знаешь, какая она. Начнёт командовать, переставлять, учить жизни. Я думал... если сделаю вид, что это моё решение, моя квартира, то хоть какой-то авторитет сохраню.
Чайник щёлкнул. Я налила воду в две чашки. Поставила одну перед Артёмом.
— Твоя мать может пожить у нас. Месяц. Пока не найдёт съёмное жильё на деньги от продажи — хоть какая-то часть же осталась?
Он кивнул, не поднимая глаз.
— Тридцать тысяч.
— Хватит на первый взнос и пару месяцев аренды. — Я сделала глоток обжигающего чая. — Но есть условия. Никакой перестановки мебели. Никаких нотаций мне. И ты скажешь ей правду — что квартира моя и что она здесь гостья.
— Она не поверит.
— Покажешь документы.
Артём поднял наконец голову. Глаза красные, лицо осунувшееся.
— Прости. Я правда думал... не знаю, что я думал.
— Думал, что я никуда не денусь. Что терпеть буду, как другие терпят. — Я обхватила чашку ладонями. — Может, и терпела бы. Если бы ты не начал размахивать правами собственности.
Он потянулся ко мне через стол, но я отстранилась.
— Мне нужно время, Артём. Подумать.
— О чём?
— О том, зачем мне муж, который видит во мне нахлебницу. — Слова выходили сами, я не планировала их говорить. — Четыре года я вкладывалась в наш брак. Готовила, стирала, поддерживала. Ходила на собеседования, когда ты попросил попробовать ещё раз забеременеть — и снова бросала работу. Лечилась, обследовалась. А ты что запомнил? Что я кофе пью.
Он молчал. За окном зажглись фонари — стало темно незаметно.
— Я не хочу разводиться, — наконец выдавил он. — Правда не хочу.
— Я тоже не хочу. Пока. — Я встала, забрала чашки. — Но если ты хоть раз при матери позволишь себе что-то подобное — даже намёк — я попрошу вас обоих съехать. И не волнуйся, закон на моей стороне.
Людмила Петровна приехала в субботу с тремя сумками и видом жертвы обстоятельств. Первым делом попыталась передвинуть диван — «так светлее будет». Я молча протянула ей свидетельство о собственности. Она читала долго, потом посмотрела на сына. Артём кивнул.
— Месяц, мама. Потом ищем тебе квартиру.
Она поджала губы, но спорить не стала.
Вечером, когда Людмила Петровна заснула на раскладушке в углу, Артём подошёл ко мне на балкон.
— Спасибо, — сказал тихо.
— Не за что.
Мы стояли рядом, не касаясь друг друга. Внизу шумела дорога, мигали огни машин.
— Я найду ей квартиру, — он смотрел вперёд. — Хорошую. И верну тебе деньги за аренду.
— Хорошо.
— И ещё... я хочу, чтобы ты вернулась на работу. Если хочешь. Не из-за денег. Просто... ты была счастливее, когда работала.
Я обернулась. Он наконец посмотрел на меня — без злости, без обиды. Просто посмотрел.
— Посмотрим, — сказала я.
Может, мы справимся. Может, нет. Но теперь хотя бы честно — без иллюзий, без красивых обещаний. С документами на столе и чётким пониманием, кто чего стоит.