Я стояла в банке, когда позвонила свекровь.
— Алло, Лена? Почему деньги не пришли? Я жду уже два дня!
Я посмотрела на консультанта, который распечатывал документы о закрытии совместного счёта. Того самого, куда я пять лет складывала часть зарплаты «на семью». На самом деле — на ремонт в квартире свекрови, на новый телевизор свёкру, на машину деверю.
— Галина Петровна, я больше не буду переводить деньги, — сказала я спокойно.
Пауза. Потом крик:
— Как смеешь ты закрыть счёт?! Это же семейные деньги!
— Твоей семьи, — уточнила я и отключила звук.
Консультант протянул мне документы. Я расписалась, чувствуя странную лёгкость. Как будто сняла с плеч рюкзак, который носила так долго, что забыла о его весе.
Началось всё через полгода после свадьбы. Игорь тогда получил премию — сто двадцать тысяч. Мы собирались купить нормальный диван вместо старого раскладного, на котором я просыпалась с болью в спине. Но позвонила Галина Петровна.
— Игорёчек, у папы машина сломалась. Ремонт сорок тысяч. Ты же не оставишь отца без транспорта?
Игорь посмотрел на меня виноватым взглядом. Я молча кивнула. Свёкор действительно ездил на работу за город, без машины было тяжело. Диван подождёт.
Через два месяца свекровь попросила ещё тридцать тысяч на лекарства. Потом пятьдесят на зубы деверю. Потом восемьдесят на шубу — «я же всю жизнь работала, хочу хоть раз порадовать себя».
Я работала бухгалтером, получала прилично. Игорь — чуть меньше. Но почему-то именно мою зарплату всегда видели насквозь, а его считали неприкосновенной. Когда я однажды спросила, почему деверь не может сам накопить на машину, свекровь посмотрела на меня так, будто я предложила продать её внука.
— Он же ещё молодой! Ему нужно помочь встать на ноги!
Деверю было двадцать восемь. Мне — двадцать шесть.
Настоящий перелом случился в прошлом году. Мы с Игорем копили на ипотеку — хотели переехать из его однушки в двухкомнатную. Я откладывала жёстко: обеды из дома, одежда с распродаж, никакого такси. За два года собрали почти миллион первоначального взноса.
И тут свекровь решила делать ремонт. Не косметический — капитальный. Менять всё: трубы, проводку, окна, полы.
— Игорь, дорогой, нам нужно триста тысяч. Я знаю, что у вас есть накопления.
Я сидела на кухне и слушала их разговор по громкой связи. Сердце стучало так, что я слышала его в ушах.
— Мам, но это наши деньги на квартиру...
— Игорёк, я тебя вырастила! Я тебе всю жизнь посвятила! А ты мне в старости не можешь помочь?
Он молчал. Я видела, как дёргается желвак на его скуле.
— Хорошо, мам. Переведу.
Я встала и вышла из кухни. Села на наш старый диван, который так и не заменили, и смотрела в стену. Игорь пришёл через десять минут.
— Лен, ну ты же понимаешь... Она моя мать.
— Я понимаю, — сказала я. — Я всё понимаю.
Мы перевели триста тысяч. Потом ещё сто на мебель. Потом пятьдесят на шторы — «не могу же я в такую красоту старые повесить».
Наша мечта о квартире отодвинулась ещё на три года.
А потом я забеременела.
Я сидела на кровати с тестом в руках и плакала. Не от счастья — от страха. Мы жили в тридцати квадратах, где едва помещалась наша кровать и шкаф. Денег на новую квартиру не было. Детскую кроватку ставить было некуда.
Когда я сказала Игорю, он обнял меня и прошептал:
— Всё будет хорошо. Мы справимся.
Я хотела ему верить.
Через неделю позвонила свекровь.
— Игорёк, у Антона свадьба через три месяца! Нам нужно помочь с банкетом. Хотя бы двести тысяч.
Я услышала это из ванной. Вышла, вытирая руки полотенцем.
— Галина Петровна, у нас будет ребёнок. Нам самим нужны деньги.
Повисла тишина. Потом голос свекрови стал ледяным:
— Лена, я не к тебе обращаюсь. Игорь, ты меня слышишь?
Он смотрел в пол.
— Мам, Лена права. Нам сейчас тоже нужны деньги.
— Не могу поверить, — голос дрожал от возмущения. — Ты отказываешь родному брату! Из-за неё!
Она положила трубку. Игорь сидел на диване, обхватив голову руками.
— Она теперь не будет с нами разговаривать, — сказал он тихо.
— И что? — спросила я.
Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах то, что боялась увидеть: вину. Он винил меня.
Через два дня он перевёл матери сто пятьдесят тысяч. Без моего согласия. С нашего общего счёта.
Я узнала случайно, проверяя баланс. Сидела на работе, смотрела на экран телефона и чувствовала, как внутри что-то холодеет и твердеет.
Вечером я спросила:
— Игорь, ты перевёл деньги матери?
Он не поднял глаз от тарелки.
— Перевёл.
— Не спросив меня.
— Лен, ну это же моя мать...
— А я кто? — я не кричала. Голос был тихим, почти безразличным. — Я кто в этой семье?
Он молчал.
— Я ношу твоего ребёнка. Я пять лет отдаю часть зарплаты твоей семье. Я отказалась от квартиры, от отпусков, от всего. И ты даже не считаешь нужным спросить моего мнения.
— Лена, не устраивай сцен...
— Я не устраиваю, — я встала. — Я просто поняла кое-что.
На следующий день я пошла в банк. Закрыла совместный счёт. Открыла новый — только на своё имя. Перевела туда все свои накопления.
Игорь узнал вечером. Ворвался в квартиру бледный, с телефоном в руке.
— Ты что наделала?! Мать звонила, кричала!
— Я закрыла доступ к моим деньгам, — сказала я спокойно. — Теперь ты можешь отдавать ей свою зарплату. Сколько захочешь.
— Но это же... это же семейные деньги!
— Твоей семьи, — повторила я те слова, что сказала свекрови по телефону. — Моя семья — это я и наш ребёнок. И я буду защищать её.
Он стоял посреди комнаты растерянный, будто впервые видел меня.
Сейчас прошло три месяца. Мы всё ещё вместе, но что-то изменилось. Игорь больше не обещает матери деньги не спросив. Галина Петровна не звонит мне — только ему, и то реже.
Я купила детскую кроватку. Маленькую, белую, с мобилем в виде облаков. Поставила её в угол нашей тесной комнаты. Она едва помещается, но когда я смотрю на неё, то знаю: я сделала правильно.
Иногда по ночам Игорь обнимает меня и шепчет:
— Прости.
Я молчу. Потому что не знаю, простила ли. Но знаю точно: больше никто не заберёт у моего ребёнка будущее.
Даже если придётся защищать его от родной бабушки.