РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Утро в Сосновке встретило Дарью непривычной тишиной.
Проснулась она оттого, что кто-то ходил по избе, гремел ухватами, но это был не тот тревожный, настороженный шум, к которому она привыкла в доме свекрови. Здесь пахло не страхом, а теплом, сдобным тестом и сушеными травами.
Она открыла глаза и долго не могла понять, где находится. Полати, на которых они с Тимофеем спали, были высокими, жаркими, пахло овчиной и нагретым деревом. Рядом никого не было — Тимофей уже встал.
Дарья села, свесила ноги, прислушалась к себе.
Тело ломило после вчерашней дороги, каждый мускул ныл, но на душе было странно спокойно. Впервые за долгое время ей не нужно было вскакивать чуть свет, боясь пропустить какую-то работу и навлечь на себя гнев свекрови.
— Проснулась? — раздался голос Анны, хозяйки. Та стояла у печи, ловко управляясь с ухватом, и смотрела на Дарью с доброй усмешкой.
— Ишь, разоспалась. Ну ничего, отоспишься у нас.
Мужики твои уже во дворе, с лошадьми возятся. А свекровь твоя на лавке сидит, нос в платок прячет. Замерзла, видать, с дороги.
Дарья спрыгнула с полатей, натянула юбку, кофту, сунула ноги в валенки — мокрые еще со вчерашнего, но других не было.
— Я помогу, — сказала она, подходя к печи.
Ана окинула её взглядом — цепким, хозяйским, но без той тяжести, к которой Дарья привыкла.
— Помоги, коль хочешь.
Картошку в чугунке почисть, вон ту, мелкую.
Да воды принеси, если не лень.
Дарья взялась за работу с той привычной быстротой, которая вырабатывается годами, когда каждая минута на счету. Чистила картошку, смотрела в окно и слушала, о чем говорят во дворе.
Голоса доносились приглушенно, но отдельные слова можно было разобрать.
— Подковы я вам перекую, — говорил кузнец, тот самый, что вчера вышел навстречу. — Но смотрите, мужики, дорога дальше гиблая.
За Уралом сейчас такие снега — не пройти. Либо здесь зимовать, либо назад ворочаться.
— Нельзя нам назад, — глухо отвечал Кирьян. — Там смерть.
— Ну, здесь тоже не рай, — усмехнулся кузнец. — Однако люди живут. И вы бы жили, коли остались. Места глухие, власть сюда редко заглядывает. А мужики вы работящие, видать. Вон сын твой — косая сажень в плечах.
Таким у нас цены нет.
Дарья замерла с ножом в руке. Остаться здесь? В этой глухой деревне, среди чужих людей, вдали от всего, что они знали?
Сердце забилось часто-часто. А что, если и правда остаться? Здесь тепло, есть люди, нет той погони, что гнала их из дома...
— Нет, — отрезал Кирьян. — Нам в Сибирь надо. Землю поднимать. Здесь все места заняты, а там — воля.
— Воля, — хмыкнул кузнец. — Воля — она в себе, мужик. А земля — она везде земля. Паши да сей.
Дальше Дарья не слушала.
Картошка кончилась, она налила воды в рукомойник и вышла на крыльцо — глотнуть морозного воздуха.
Утро было ясное, морозное. Солнце только поднялось, но уже слепило глаза, отражаясь от снега.
Дарья глубоко вздохнула и вдруг почувствовала, как что-то сжалось внутри.
Красота была неземная — и совершенно чужая. Этот лес, эти сугробы, эта деревня с её глухими, настороженными избами — всё это было не её. Она была здесь чужой. И везде будет чужой, пока не найдёт своё место.
— Стоишь? — раздался сзади голос Маруси.
Дарья обернулась. Свекровь стояла на крыльце, кутаясь в шаль, лицо её было бледным, глаза красными — то ли от бессонницы, то ли от слез.
— Стою, — тихо ответила Дарья. — Воздухом дышу.
— Воздух тут хорош, — согласилась Маруся неожиданно мирно. — Лесной. Не то что у нас — полями да навозом. А ты, я гляжу, управляешься ловко. Анна-то хвалила.
Дарья удивленно посмотрела на свекровь. Та никогда её не хвалила. Ни разу за месяц.
— Я привыкла, — осторожно ответила Дарья. — У тетки Марфы тоже дел было много.
— Знаю, — кивнула Маруся. — Сказывали мне про твою тетку. Злая баба, говорят. Рукоприкладством баловалась.
Дарья молчала. Не хотелось вспоминать.
— Ничего, — вдруг сказала Маруся и положила тяжелую, натруженную руку ей на плечо. — Ты теперь наша. Терпи. Мы все терпим.
И ушла в избу, оставив Дарью в полном смятении.
****
День тянулся медленно.
Мужики уехали с кузнецом в дальний конец деревни — там была кузница, где можно было перековать лошадей и заодно договориться о припасах на дорогу. Женщины остались в избе.
Анна оказалась разговорчивой и любопытной.
Она расспрашивала Дарью о жизни, о том, откуда они, куда держат путь, и Дарья, сама не заметив как, рассказала ей почти всё. И про раскулаченных Сеньковых, и про ночной побег, и про буран под скалой. Только про то, как тяжело ей в семье, умолчала — язык не повернулся.
— Ох, девка, — качала головой Анна. — Натерпитесь вы ещё. Дорога дальняя, страшная. Я сама из-под Тобольска родом, знаю, что это такое — зимой за Урал идти. Это не шутки. Там такие места есть, где человека неделями не встретишь. Только лес, снег да звери.
— А вы почему ушли? — спросила Дарья.
Ана помолчала, помешивая похлебку.
— Муж мой, Егор, смутное время в Сибири пережидал. Гражданская война была, красные приходили, белые, опять красные. Он в колчаковцах служил, боялся, что расстреляют. Бежали сюда, в глушь. Здесь и осели. Теперь вот живем, не тужим. А там, где родились, уже и нет никого. Всех война повыкосила.
Она вздохнула и добавила:
— Так что я вашу беду понимаю. Сами такие же.
Маруся, сидевшая у окна, вдруг подняла голову.
— А не боитесь? — спросила она тихо. — Что донесут на вас?
— Боимся, — просто ответила Анна. — А кто не боится? Только здесь, в глуши, жить можно. А там, где люди близко, там и смерть близко. Так уж оно устроено.
****
К вечеру вернулись мужики.
Тимофей вошел в избу, сбивая снег с валенок, и Дарья вдруг заметила, что он какой-то другой. Не то чтобы веселый — весёлым он никогда не был, — но что-то в лице его изменилось. Может быть, мороз разрумянил щеки, а может, что-то другое.
— Подковали, — коротко сказал он, садясь к столу. — Завтра чуть свет — дальше.
— Куда дальше-то? — спросила Маруся.
— К перевалу. Там, говорят, зимовье есть, ямщики останавливаются. Оттуда до Урала рукой подать. А там — Сибирь.
Слово «Сибирь» прозвучало в избе как-то особенно весомо. Даже Анна перестала мешать похлебку и переглянулась с мужем.
— Трудный путь, — сказал Егор. — Очень трудный. Не бабье это дело — по таким снегам тащиться. Может, оставите их здесь? У нас места хватит. А сами налегке сходите, разведаете, а там и за ними вернетесь.
Кирьян покачал головой.
— Нельзя. Врозь нам нельзя. Если что случится — кто их защитит? Да и бабы у нас работящие, не обуза. Дойдут.
Он посмотрел на Марусю, потом на Дарью, и в глазах его Дарья впервые увидела что-то похожее на уважение. Или на благодарность.
— Дойдут, — повторил он. — Не впервой.
****
Ужинали долго, с разговорами. Анна наварила картошки, нажарила сала, достала соленых груздей из погреба, налила всем по кружке брусничного взвара. Было сытно, тепло и почти спокойно.
После ужина мужики закурили, Маруся задремала на лавке, а Дарья вышла во двор — проводить Анну, которая пошла задавать корм скотине.
На дворе уже стемнело. Небо было высоким, черным, усыпанным звездами, которые горели так ярко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Мороз крепчал, снег поскрипывал под ногами, и где-то далеко, за околицей, выли волки — тоскливо, протяжно, как по покойнику.
— Слышь? — Анна прислушалась. — Близко. Голодные, видать. Зима ранняя, зверью туго.
Дарья поежилась, но не от холода.
— А они к деревне не подойдут?
— Ночью могут. У нас собаки есть, отгонят. А ты не бойся, девка. Волк человека редко трогает, если не голодный совсем. А голодный — тут уж как Бог даст.
Она помолчала, потом вдруг обняла Дарью за плечи — по-матерински, крепко.
— Ты держись, Дарья. Не всё в жизни так плохо, как кажется. Иной раз через самое страшное пройдешь — а там и свет увидишь. Главное — не теряй себя.
Дарья не ответила. Только прижалась к ней на мгновение и тут же отстранилась, будто испугавшись этой неожиданной близости.
— Спасибо, — прошептала она. — За всё спасибо.
В избе было уже тихо. Все легли.
Дарья лежала рядом с Тимофеем, смотрела в темноту и слушала, как за стеной завывают волки. Тимофей не спал — она чувствовала это по дыханию.
— Не бойся, — вдруг сказал он в темноту. — Я рядом.
И больше ни слова.
****"
Они ушли из Сосновки затемно, когда первые лучи ещё только начинали золотить верхушки сосен.
Егор провёл их задами, через огороды, мимо стогов сена и брошенных сараев. Лошади шли тяжело, проваливаясь в рыхлый снег, но люди молчали — каждый понимал, что любое слово может стоить жизни.
— Дальше по логу, — шепнул Егор на прощание. — Он выведет прямо к лесу. Там ваша дорога. А нам — назад, заметать следы.
— Спасибо, мужик, — Кирьян стиснул ему руку. — Век не забудем.
— Бегите уже, — Егор махнул рукой и растворился в предрассветной мгле, как призрак.
Они тронулись.
Лог оказался глубоким оврагом, занесённым снегом почти под самые края.
Лошади увязали, телеги застревали, приходилось то и дело слезать и толкать, упираясь ногами в скользкие сугробы.
Дарья выбивалась из сил, но не жаловалась — только смотрела вперёд, на тёмную стену леса, и молилась про себя.
Лес приближался медленно, мучительно медленно.
— Быстрее! — шипел Кирьян, нахлёстывая лошадей. — Быстрее, ради Христа!
И вдруг сзади, со стороны деревни, донёсся топот. Множество копыт, тяжёлый, нарастающий гул, от которого, казалось, дрожал сам воздух.
— Не успели, — выдохнул Тимофей, и в голосе его впервые Дарья услышала страх.
— Гони! — заорал Кирьян. — Гони, сынок! В лес, в лес!
Они рванули. Лошади, чуя опасность, понесли так, что телегу подбрасывало на кочках и корягах. Дарья вцепилась в борт, рядом с ней Маруся мелко крестилась, шевеля губами.
Лес был уже рядом — вот он, в двадцати саженях, в десяти, в пяти...
Выстрел грянул, когда до спасительных елей оставалось не больше трёх лошадиных корпусов.
Дарья услышала свист пули, потом вскрик Тимофея, потом — страшный, рвущий душу звук, с которым он опрокинулся навзничь, выронив вожжи.
— Тимофей! — закричала она так, что, кажется, сам лес содрогнулся.
Лошади, оставшись без управления, шарахнулись в сторону, телега накренилась, вываливая людей в снег. Дарья упала, ударилась плечом о корягу, но боли не почувствовала. Она вскочила и бросилась к мужу.
Тимофей лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо широко открытыми глазами. На губах его пузырилась розовая пена, на груди, на полушубке, расползалось тёмное, страшное пятно.
— Нет, — зашептала Дарья, падая рядом с ним на колени. — Нет, нет, нет...
Она пыталась зажать рану руками, но кровь хлестала сквозь пальцы, горячая, липкая, неостановимая. Тимофей смотрел на неё — и не видел. Глаза его уже затягивала мутная пелена.
— Тимошенька, — позвала Дарья, и голос её срывался в хрип. — Тимоша, не уходи, пожалуйста, не уходи... Я же только-только... Я же тебя... Я же...
Она хотела сказать «полюбила», но не успела.
Тимофей вздохнул последний раз — коротко, хрипло, будто удивившись чему-то, — и затих.
Глаза его остановились, уставившись в низкое серое небо, с которого начинал сыпаться редкий снежок.
— Тимофей... — Дарья трясла его за плечи, била по щекам, но он был уже тяжёлым, чужим, неживым. — Тимофей, встань! Встань, слышишь?!
— Дарья! — Кирьян схватил её за плечо, рванул вверх с такой силой, что она едва устояла на ногах. — Бежим! Слышишь? Бежим, они близко!
— Нет! — закричала она, вырываясь. — Не брошу! Не брошу его!
— Мёртвый он! — Кирьян тряхнул её так, что зубы лязгнули. — Не поможешь уже!
А нас убьют — и его смерть зря будет! Бежим, дура!
Маруся уже была в телеге, натянула вожжи, лошади рвались, храпели, чуя кровь.
Кирьян подхватил Дарью под мышки и буквально швырнул в сани, рядом со свекровью.
Сам вскочил на ходу, хлестнул лошадей, и они рванули в лес, в спасительную темноту ельника.
Дарья обернулась.
Тимофей остался лежать на снегу — одинокий, неподвижный, с раскинутыми руками. Снег падал на его лицо, на открытые глаза, на тёмное пятно на груди, заметал следы, укрывал его белым саваном. А сзади, со стороны лога, уже вылетали всадники — чёрные фигуры на чёрных лошадях, с ружьями наперевес.
— Прости, — прошептала Дарья. — Прости меня, Тимошенька.
И лес сомкнулся за ними, спрятал, укрыл от погони.
***""
Они скакали без дороги, продираясь сквозь чащу, не жалея ни лошадей, ни себя. Ветки хлестали по лицу, срывали платки, царапали кожу. Дарья ничего не чувствовала. Внутри у неё была пустота — чёрная, холодная, бесконечная.
Маруся рядом выла в голос, но Дарья не слышала. Кирьян кричал на лошадей, матерился, гнал их вперёд — и она не слышала.
В ушах стоял только тот звук — страшный, влажный звук падающего тела, и её собственный крик, и тишина, наступившая после.
Всадники не отставали.
Они были опытные, эти преследователи, знали лес, умели читать следы. То и дело сзади раздавались выстрелы, пули щёлкали по стволам, сбивали ветки над головой. Одна вжикнула совсем рядом, и Дарья почувствовала, как вздрогнула лошадь под ними.
— Сворачивай! — заорал Кирьян. — В овраг, в овраг давай!
Телега накренилась, чуть не опрокинулась, съезжая в глубокий, заросший кустарником распадок. Снег здесь был рыхлый, лошади провалились по грудь, но продолжали рваться вперёд, движимые инстинктом самосохранения.
Овраг вывел их к замёрзшему ручью. Лёд был тонкий, но Кирьян не раздумывал — погнал лошадей прямо по нему. Лёд трещал, прогибался, но держал.
А сзади вдруг раздался крик, ржание, треск — и выстрелы стихли.
Дарья обернулась. Один из всадников, видно, не рассчитал, лошадь его провалилась под лёд. Человек барахтался в чёрной воде, его товарищи спешились, пытались помочь, ругались, стреляли в воздух, но было уже поздно — расстояние увеличивалось.
— Ушли, — выдохнул Кирьян и вдруг, обессилев, повалился на дно саней. — Кажись, ушли.
Они ещё долго плутали по лесу, петляли, путали следы, пока окончательно не выбились из сил. Лошади шли шагом, понурив головы, пар валил от них густыми клубами. Маруся молчала, только вздрагивала всем телом.
А Дарья смотрела перед собой невидящими глазами.
Перед ней всё ещё стоял Тимофей. Как он сидел рядом с ней вчера вечером в избе у Анны, как обнял её ночью, как сказал: «Я рядом». Как улыбнулся утром — впервые за всё время — когда она подала ему кружку с чаем.
— Я рядом, — шепнула она одними губами. — А ты ушёл.
К вечеру они нашли заброшенную охотничью избушку. Маленькую, покосившуюся, но с печкой. Кирьян натаскал снега, растопил его, напоил лошадей. Маруся, не говоря ни слова, развела огонь, согрела остатки еды.
Дарья сидела в углу, обхватив колени руками, и молчала.
— Поешь, дочка, — Маруся протянула ей кружку с горячим взваром. — Надо жить-то.
Дарья покачала головой.
— Не хочу.
— Надо, — твёрдо сказала Маруся и сунула кружку ей в руки. — Тимофей бы велел.
При этих словах Дарья вздрогнула, подняла глаза. В них было столько боли, что Маруся отвернулась, не выдержав.
— Не велел бы, — тихо сказала Дарья. — Он вообще мало что велел. Молчал всё время. А я... я даже не знаю, любил ли он меня.
— Любил, — вдруг подал голос Кирьян. Он сидел у печки, смотрел в огонь, и лицо его было страшным — почерневшим, осунувшимся, с глубокими морщинами, которых утром ещё не было. — Любил он тебя. По-своему. По-мужицки. Словами не умел, а делом... Делом бы доказал. Со временем.
Он помолчал, потом добавил глухо:
— Жалко парня. Всю жизнь на него надеялся. А теперь... Теперь самому доживать. И тебя вот беречь. Как дочь теперь.
Он впервые назвал её дочерью.
Дарья смотрела на него, на Марусю, на убогую избушку, на огонь в печи, и вдруг поняла: она больше не невестка. Не чужая. Она теперь — единственное, что у них осталось. И они — единственное, что осталось у неё.
Тимофей ушёл. Но жизнь продолжалась.
Ночью ей приснился Тимофей. Он стоял на опушке леса, в том самом полушубке, с окровавленной грудью, но лицо его было спокойным, почти просветлённым.
— Ты чего? — спросил он. — Ревёшь всё?
— Ты умер, — ответила Дарья во сне. — Тебя убили.
— Бывает, — пожал плечами Тимофей. — Ты дальше иди. Мать с отцом береги. И себя жалей. Я там, где не стреляют.
Он повернулся и пошёл в лес, в белую мглу, и снег заметал его следы.
— Тимоша! — крикнула Дарья. — Тимошенька, прости меня! Я же тебя... Я же только теперь поняла, что...
Но он уже исчез.
Дарья проснулась от собственного крика. В избе было темно, только угли тлели в печи. Рядом, свернувшись калачиком, спала Маруся. Кирьян сидел у окна, смотрел на звёзды и курил самокрутку, хотя курить в избе не разрешалось.
— Приснилось? — спросил он не оборачиваясь.
— Да, — тихо ответила Дарья.
— Хороший был сон или плохой?
— Хороший. Он сказал, чтоб дальше шли.
Кирьян долго молчал. Потом обернулся, и в свете углей Дарья увидела, что по щекам его текут слёзы.
— Прости, дочка, — сказал он. — Не уберёг я сына. Не уберёг.
— Не вы, — Дарья села, обхватила колени руками. — Не вы стреляли.
— Всё равно. Отец я. Должен был уберечь.
Они сидели в темноте, двое осиротевших людей, и молчали. Каждый думал о своём, но думали они об одном — о нём, о Тимофее, о том, как мало ему было отпущено, и о том, как много они не успели ему сказать.
И Дарья вдруг поняла: она никогда больше не будет прежней. Та девчонка, что выходила замуж месяц назад, боялась свекрови, тосковала по ласке, умерла там же, в том логу, вместе с Тимофеем.
Осталась другая. Та, которой нечего терять. Та, которая пойдёт до конца. Чего бы это ни стоило.
. Продолжение следует.
Глава 5