РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Ночь в лесу пролетела незаметно, хотя спали урывками, чутко, как звери, залегшие в берлогу.
Дарья проснулась оттого, что замерзла.
Тимофеева рука, обнимавшая её всю ночь, отяжелела и сползла, а сама она поджала ноги к животу, пытаясь удержать остатки тепла.
Было еще темно, но сквозь густой ельник уже пробивался робкий, сизый рассвет.
Где-то высоко, над макушками сосен, зарозовело небо — первые лучи солнца еще не касались земли, но уже обещали скорый день.
Дарья приподнялась на локте, огляделась.
Поляна, где они заночевали, дышала утренним паром.
Трава, примятая телегами и лошадиными копытами, побелела от густого инея.
Он искрился на каждом стебельке, на каждом опавшем листе, превращая лесную подстилку в серебряный ковер.
Воздух был таким чистым и холодным, что, казалось, звенел от малейшего звука.
И звуки эти были особенные, лесные: где-то далеко застучал дятел, ему откликнулась сойка, и тотчас же ветер пробежал по вершинам деревьев, и сосны зашумели — ровно, убаюкивающе, словно море в отдалении.
Костёр почти догорел.
Кирьян, карауливший вторую половину ночи, сидел на поваленной березе, подбрасывая в угли тонкие веточки.
Лицо его в отсветах тлеющих углей казалось вырезанным из старого дерева — такое же морщинистое, темное, с глубокими бороздами у рта и глаз.
Он не спал, наверное, всю ночь, только изредка поднимался, обходил лошадей, вслушивался в лесную тишину.
Маруся уже возилась у телеги, развязывая мешок с провизией. Движения её были медленными, с бережливостью старого человека, но в них чувствовалась привычная хозяйственность, которая не исчезает даже в бегах.
— Подымай мужиков, — негромко сказала она, заметив, что Дарья проснулась.
— Завтракать будем да трогаться. Светает.
Дарья толкнула Тимофея в плечо. Тот открыл глаза сразу, без той мути, что бывает после сна, — словно и не спал вовсе, а просто лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь.
— Вставай, — шепнула она. — Мать велит.
Он кивнул, сел, отряхивая с рубахи прилипшие иголки.
В сером утреннем свете лицо его казалось старше, резче обозначились скулы, глубже залегли тени под глазами.
Дарья вдруг с острой жалостью заметила, как он осунулся за эти два дня.
Позавтракали быстро — вчерашней кашей, разогретой на скорую руку, хлебом и водой из фляги.
Ели молча, только лошади фыркали да жевали свой овес, позвякивая удилами.
Лес просыпался: солнечные лучи, наконец пробившись сквозь чащу, заиграли на мху, на стволах берез, на паутине, что висела между ветками, унизанная каплями росы, похожими на алмазную крошку.
Кирьян, покончив с едой, поднялся, окинул взглядом поляну, небо.
— Двинулись, — коротко бросил он. — Дорога дальняя, а световой день короткий.
*****"
Выехали, когда солнце поднялось над лесом, но грело еще слабо, по-осеннему.
Тени от деревьев лежали на земле длинные, синие, иней на траве начал таять, превращаясь в сверкающую влагу, от которой воздух сделался еще прозрачнее и холоднее.
Лесная дорога, вернее — звериная тропа, по которой они ехали, петляла между стволами, то поднимаясь на невысокие взгорки, то спускаясь в ложбины, где уже застоялась вода, покрытая тонким, как стекло, ледком.
Лед хрустел под копытами, разлетаясь брызгами, и лошади шли осторожно, прядая ушами.
Дарья смотрела по сторонам и не могла наглядеться.
Никогда раньше она не бывала так глубоко в лесу.
Дома, в деревне, лес был привычным — туда ходили за грибами, за хворостом, но то был лес рукотворный, обжитой, с тропинками и знакомыми местами.
Здесь же лес жил своей, древней, не тронутой человеком жизнью.
Огромные ели, в три обхвата, стояли, как стражи, опустив мохнатые лапы до самой земли.
Меж ними теснились березы, уже почти голые, усыпавшие землю золотом листвы
. Кое-где попадались осины — их листья еще держались, трепетали на ветру, переливаясь красновато-бронзовым отливом.
Воздух был напоен запахом прелой листвы, хвои, грибов и еще чем-то неуловимым — может быть, самой осенью, её горьковатой, сладковатой грустью.
Вдруг лес расступился, и они выехали на край огромного болота.
Дарья ахнула.
Болото простиралось насколько хватало глаз — моховая равнина, рыжая, бурая, зеленая, усеянная низкорослыми сосенками и кустами багульника.
Местами поблескивали темные окна воды, затянутые ряской, а над ними висел легкий туман, хотя солнце уже поднялось высоко. Тишина здесь стояла особенная, звенящая, только изредка где-то далеко кричала какая-то птица — жалобно, протяжно, словно плакала.
— Блудово болото, — негромко сказал Кирьян, останавливая лошадей. — Место гиблое. Тут и зимой не замерзает до конца, трясина.
Напрямую не сунемся, в обход пойдем, по краю.
Они долго ехали краем болота. Дарья не могла оторвать глаз от этой дикой, пугающей красоты.
Мох под ногами пружинил, как перина, лошади ступали с опаской, прядая ушами и косясь на темную воду.
Иногда из-под копыт вырывались пузыри, и болото вздыхало тяжело, словно живое существо.
К полудню небо стало затягиваться облаками. Солнце померкло, спряталось за серую пелену, и сразу стало холоднее, неуютнее. Ветер усилился, погнал по болоту рябь, зашумел в чахлых сосенках. Потянуло сыростью и гнильцой.
— К ночи дождь будет, — сказала Маруся, зябко кутаясь в платок. — Нутром чую.
Кирьян только сильнее нахлобучил шапку и подстегнул лошадей.
****
Дождь начался, когда они выбрались наконец с болота и углубились в смешанный лес. Сначала упало несколько тяжелых капель, застучало по листьям, потом зачастило, зашумело, и вскоре лес наполнился ровным, монотонным шелестом.
Дарья накинула на голову дерюгу, но промокла быстро.
Холодная вода текла за воротник, по спине, по груди.
Пальцы окоченели так, что она с трудом сжимала их в кулаки. Тимофей сидел рядом, тоже мокрый до нитки, но даже не морщился, только косился на неё временами, проверяя, жива ли.
Лес в дождь изменился.
Он стал мрачным, чужим, враждебным.
Ветки хлестали по лицу, роняя ледяные струи, корни деревьев скользили под копытами, лошади шли тяжело, сбиваясь с шага. Видимость упала до нескольких саженей — вокруг только серая стена дождя, мокрые стволы да хлюпающая под колесами грязь.
— Пристанем где-нибудь! — прокричал Кирьян, обернувшись. — Дальше нельзя, лошадей убьем!
Они свернули с тропы и вскоре наткнулись на старую охотничью избушку.
Маленькую, покосившуюся, с забитым окном и просевшей крышей, но все же — избушку.
Мужики едва успели ввести лошадей под навес, пристроенный сбоку, как дождь усилился, перешел в ливень. Вода хлестала сплошной стеной, лес гудел, ветер ломал ветки, и в этом шуме Дарье почудилось, что сам лес проклинает их, чужаков, посмевших вторгнуться в его владения.
В избушке было темно, сыро и пахло мышами.
Крыша кое-где протекала, и Маруся сразу принялась расставлять ведра и миски, подставляя под капель.
Кирьян разворошил старую печурку, нашел в углу кучу сухих дров, оставленных кем-то заботливым, и скоро в избушке заплясал огонь.
Дарья стояла у печки, протянув к огню окоченевшие руки, и смотрела, как от мокрой одежды поднимается пар.
Тимофей возился с лошадьми под навесом, и она слышала сквозь шум дождя его негромкий голос, успокаивающий животных.
— Раздевайся, — велела Маруся, подавая ей сухую рубаху из узла. — Переоденься, пока есть время. Тимофею тоже дам, как зайдет.
Дарья стянула с себя мокрую одежду, натянула сухую, грубую, но такую теплую после ледяного плена. Маруся повесила их вещи на жердь у печки, и в избушке запахло мокрой шерстью и дымом, но это был запах жизни, запах спасения.
Когда Тимофей вошел, мокрый, почерневший от холода, Дарья бросилась к нему, прижалась, не стесняясь свекрови.
— Живой, — выдохнула она.
— А то, — усмехнулся он в усы, но руки его, когда он обнял её в ответ, дрожали.
К вечеру дождь стих так же внезапно, как и начался.
Выглянуло солнце, низкое, багровое, осветило мокрый лес, и тот загорелся тысячами огней — каждая капля на ветке, на листе горела, переливалась, словно лес надел праздничное убранство.
Кирьян вышел на порог, долго смотрел на запад, где солнце садилось в кровавую полосу.
— Завтра мороз ударит, — сказал он. — Хорошо, что избу нашли.
А то бы замерзли в лесу.
Ночь провели в избушке, тесно прижавшись друг к другу.
В печке потрескивали дрова, за стеной вздыхали лошади, и лес, умытый дождем, дышал ровно и глубоко, убаюкивая беглецов, давая им передышку перед новым, долгим путем.
****
Ночь в охотничьей избушке выдалась короткой, но такой теплой и спокойной, какой не было с самого начала пути.
Дарья проснулась от непривычной тишины.
Сквозь щели в стенах больше не задувал ветер, дождь не барабанил по крыше, и даже лес, кажется, замер в ожидании.
В печурке догорали последние угли — Маруся, встававшая подкинуть дров среди ночи, видно, решила поберечь топливо.
Красноватый отсвет лежал на лицах спящих: Кирьян похрапывал, разметавшись на лавке, Тимофей прижимал к себе Дарью во сне, и даже морщины на его лице разгладились, сделав его похожим на того парня, за которого она выходила замуж.
Дарья осторожно высвободилась из его рук, накинула тулуп и вышла на крыльцо.
То, что она увидела, заставило её замереть и прижаться спиной к косяку.
Лес исчез.
Вернее, он был на месте, но стал совсем другим — белым, пушистым, невесомым.
За ночь выпал первый снег. Он укрыл землю ровным, еще неглубоким покрывалом, припорошил крышу избушки, повис шапками на лапах елей, превратил голые ветки берез в кружевные узоры. Небо было чистым, высоким, бледно-голубым, и первые лучи солнца, только-только показавшегося из-за горизонта, зажигали на снегу миллионы искр, слепящих, радостных, как детский праздник.
Воздух! Такого воздуха Дарья никогда не пробовала. Он был ледяным, но не колючим, а свежим, как родниковая вода, и пах хвоей, снегом и той особенной, чистой утренней сладостью, которая бывает только в первый снегопад.
Она глубоко вздохнула, и внутри что-то перевернулось — то ли от этой красоты, то ли от мысли, что теперь они точно оторвались от погони, от старой жизни, от всего, что могло их догнать.
— Снег, — раздался сзади тихий голос Маруси.
Свекровь вышла на крыльцо, кутаясь в шаль, и тоже замерла, глядя на лес.
В глазах её, обычно тусклых и усталых, вдруг блеснуло что-то похожее на детский восторг.
— Ранний в этом году, — сказала она, помолчав.
— К суровой зиме.
— Матушка, — Дарья впервые назвала её так без привычного страха, — а мы успеем?
Добраться, пока зима не завалила?
Маруся тяжело вздохнула, но в голосе её не было привычной обреченности.
— Как Бог даст. А снег — оно и хорошо. Снег следы заметает.
Авось и не сыщут нас.
Они стояли вдвоем на крыльце, смотрели на преображенный лес, и впервые между ними возникло что-то похожее на тепло.
Может быть, общая беда, а может, эта нечаянная красота сблизила их сильнее, чем месяц совместной жизни под одной крышей.
****
Проснулись мужики быстро, едва почуяли запах еды. Маруся, пока они спали, растопила печь заново, согрела вчерашнюю кашу, нарезала хлеба, заварила чай из сушеных трав, что нашла в избушке в берестяном туеске — видно, оставили запасливые охотники.
— За чай спасибо скажем тем, кто тут жил, — перекрестилась Маруся на темный угол, где, кажется, когда-то висела икона.
— А то бы сидели на холодной воде.
После завтрака Кирьян вышел осматривать лошадей. Вернулся озабоченный.
— Ковать надо, — сказал он коротко. — Две подковы сбила гнедая, пока по болоту плутали.
По снегу без подков не пойдут — ноги в кровь собьют.
— Где ж мы кузницу в лесу найдем? — растерялась Маруся.
— Найдем, — отрезал Кирьян.
— Я тут бывал смолоду.
Дальше по тракту, верст через двадцать, деревня есть — Сосновка. Там и кузница, и люди.
Рискнем.
При слове «люди» все замолчали. Люди — значит, опасность.
Значит, слухи, значит, вопросы, значит, могут донести.
Но и без подков — верная гибель в зимнем лесу.
— Ладно, — решил Кирьян. — Запрягаем и едем.
Тимофей, ты впереди. Дарья с матерью на второй. К вечеру надо быть.
****
Дорога после снегопада изменилась неузнаваемо. Лес, еще вчера мрачный и сырой, теперь сиял чистотой и свежестью. Снег приглушил все звуки — копыта лошадей ступали мягко, почти бесшумно, скрип полозьев (Кирьян на скорую руку приладил к телегам подреза, чтобы легче было по снегу) звучал глухо и ритмично, как дыхание спящего зверя.
Дарья смотрела по сторонам и не узнавала мир.
Березки, еще недавно стоявшие голые и жалкие, теперь оделись в белые шубки, и каждая веточка, каждый тонкий прутик был обведен снежной каймой, словно искусный кружевник потрудился. Ели стояли важные, нарядные, лапы их гнулись под тяжестью снега, но они держали эту ношу с достоинством старых мудрецов. Изредка попадались рябины — гроздья ягод алели на белом фоне так ярко, что казалось, будто кто-то рассыпал рубины. Дрозды, задержавшиеся с отлетом, облепляли эти деревья, поднимая веселый гомон, и с их веток то и дело срывались маленькие снежные лавинки.
Солнце поднималось выше, и снег начинал искриться нестерпимо, слепя глаза.
Пришлось щуриться, прикрывать лицо рукой. Тени от деревьев падали на снег синими, длинными полосами, и в этих тенях снег казался голубоватым, холодным, а на солнце — розовым, теплым.
Но красота эта была обманчива. Под снегом прятались ямы, коряги, скользкие корни. Лошади шли осторожно, прядая ушами, и Тимофей то и дело натягивал вожжи, придерживая их на опасных участках.
— Гляди, — сказал он вдруг Дарье, кивнув в сторону.
Она посмотрела и увидела на снегу цепочку следов — ровную, частую, уходящую в глубину леса. След был крупный, четкий, с острыми отпечатками когтей.
— Лось прошел, — пояснил Тимофей. — Недавно. Утром, видать. Ишь, нарыл.
Дарья вгляделась и впрямь заметила, что там, где след сворачивал к молодой осинке, снег был взрыт — лось кормился, обгладывал кору.
— А волки есть? — спросила она шепотом, сама не зная почему.
Тимофей усмехнулся.
— Лес без волков не лес. Но при людях не сунутся, если голод не припрет. А пока снег свежий, им за нами не угнаться — наст еще слабый, проваливаются.
Дарья поежилась, хотя было тепло под тулупом. Лес, такой прекрасный, вдруг показался ей чужим и опасным, полным невидимой жизни, которая следит за ними со всех сторон.
****
К вечеру небо снова начало хмуриться. Солнце село в тучу, и сразу потянуло холодом, закружились первые снежинки — редкие, ленивые, но с каждой минутой их становилось все больше.
— Заметает, — тревожно сказал Кирьян, оглядываясь. — До темноты надо в Сосновку успеть. Но, родимые! — он хлестнул лошадей, и те прибавили шагу.
Снегопад усиливался прямо на глазах. Сначала Дарья еще различала стволы деревьев по сторонам, потом они стали расплываться, таять в белой круговерти.
Снежинки падали все гуще, все чаще, и вскоре вокруг них не осталось ничего, кроме белой, движущейся стены.
Лошади шли тяжело, проваливаясь в сугробы, которые нарастали с пугающей быстротой.
Телегу заносило, Тимофей натягивал вожжи, матерясь сквозь зубы.
Дарья вцепилась в борт, боясь даже дышать. Ветер завывал, бросал в лицо пригоршни колючего снега, и через минуту она перестала что-либо видеть.
— Тимофей! — закричала она, но ветер унес её голос.
Вдруг передняя телега остановилась.
Кирьян спрыгнул в снег, провалившись почти по пояс, и пошел назад, держась за лошадей.
— Сбились, — крикнул он, приблизившись вплотную. — Дорогу потерял. Надо переждать.
Иначе в овраг свалимся или к волкам в гости.
Он был страшен в эту минуту — борода и усы обледенели, брови белые от снега, глаза щурятся, но в них не страх, а злая, отчаянная решимость.
— Вон там, — показал он рукой в сторону, где, кажется, темнело что-то, — скала вроде. Или выворотень. Добираться надо, лошадей спасать.
Дальнейшее Дарья помнила плохо. Помнила, как они пробивались сквозь стену снега, как лошади увязали, как Тимофей тащил её на руках, потому что она проваливалась и не могла идти.
Помнила, как Маруся, кряхтя и охая, цеплялась за телегу, как Кирьян материл всю вселенную и Бога в придачу.
А потом вдруг ветер стих.
Они выбрались к подножию огромной скалы, которая нависала козырьком, образуя под собой сухое, защищенное от снега пространство. Настоящий каменный шатер. Здесь было тихо, только снегопад шумел снаружи, да ветер завывал, не в силах пробиться внутрь.
— Заезжаем , — скомандовал Кирьян. — Лошадей под скалу, покроем попонами, дадим овса. Сами — вон туда, вглубь.
В глубине было сухо, хотя и холодно. На земле лежал многовековой слой хвои и листвы, мягкий, как перина. Кирьян быстро наломал лапника, устроил подстилки, развел огонь — благо, дров хватало, сухих веток валялось множество.
Они сидели вокруг костра, тесно прижавшись друг к другу, и слушали, как за стенами их убежища бушует стихия.
Снегопад превратился в настоящий буран. Ветер выл, метался, бросал в скалу пригоршни снега, и скала гудела в ответ низко, угрожающе.
— Ничего, — сказал Кирьян, глядя в огонь. — Переждем.
Завтра либо стихнет, либо помирать будем.
Маруся перекрестилась.
Тимофей прижал к себе Дарью, и она чувствовала, как бьется его сердце — часто, сильно, но ровно.
Он не боялся. Или умел не показывать страха.
Дарья смотрела на огонь, на лица родных, освещенные пляшущими тенями, и вдруг поняла: это и есть её дом теперь.
Не изба, не деревня, а вот это — костер, скала, муж рядом, свекор со свекровью, лошади под защитой камня, и буран снаружи, который либо убьет их, либо даст жить дальше.
Она положила голову на плечо Тимофею и закрыла глаза.
Ночь тянулась бесконечно. Буран то стихал, то набрасывался с новой силой.
Костер прогорал, мужики подкладывали дрова, Маруся дремала, уткнувшись носом в тулуп. А Дарья не спала — слушала голос бурана и думала о том, что первый снег, такой красивый утром, теперь стал их врагом.
Под утро ветер стих окончательно. Наступила та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после сильной метели.
Тимофей первым выглянул из-под скалы и замер.
— Глядите-ка, — позвал он тихо.
Все вышли наружу и ахнули.
Мир исчез. Вместо него было белое безмолвие — ровное, бескрайнее, ослепительное. Снег завалил все: дорогу, кусты, поваленные деревья. Лес стоял белый, сказочный, каждая ветка гнулась под тяжестью снежных шапок. Небо очистилось, стало высоким, синим-синим, и солнце вставало огромное, багровое, заливая снег розовым светом.
Красота была неземная. И пугающая.
— Ну, — сказал Кирьян, оглядывая белое море, — теперь только по компасу. Или по звездам.
Снег нам не друг и не враг. Снег — это наша судьба теперь. Принимай, люди, зиму. Зима пришла.
. Продолжение следует.
Глава 3