Сколько она пролежала — не помнила. Может, минуту, может, час. Сознание то возвращалось, то угасало. В ушах звенело, тело ныло невыносимой болью, каждый вдох давался с трудом.
В какой-то момент она подумала о том, что исход её жизни оказывается один и не от мужа, так от чужих рук суждено погибнуть...
Глава 13
Начало здесь:
Марфа обернулась на раскинувшего руки и храпящего Матвея:
— Чтоб ты сгинул и никого больше никого не мучил.... — тихо прошептала и вышла в ночь.
Ночь была холодная. Ранняя весна. За день робкое солнце ещё не успевало как следует согреть землю. Ветер гнал по небу рваные тучи, луна то выглядывала, то пряталась, и тогда становилось совсем темно — хоть глаз выколи.
Марфа торопливо шла, почти бежала через поле, проваливаясь в мокрую стерню, спотыкаясь о кочки, но не останавливаясь. Зипун грел плохо, ветер продувал его насквозь, но внутри горел огонь — тот самый, что гнал её вперед, не давая упасть.
— Только бы успеть, — шептала она, задыхаясь. — Только бы не опоздать.
За многие годы она уже понимала, когда приходят на станцию паровозы, сколько стоят, когда отправляются.
Впереди, за перелеском, уже виднелись огни станции. И гудок — долгий, тягучий, зовущий — плыл над землей, подгоняя, подбадривая.
Марфа всё думала о дочери, отправленной ею когда-то в неизвестность. Сегодня она поедет по её следу, хоть он уже и затерялся за столько времени.
— Я иду, доченька, — шептала Марфа. — Я иду. Прости, что так долго.
Она бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. В голове стучало: «Успеть, успеть, успеть». В груди, под крестиком, билась надежда: она найдет дочь. Она должна ее найти.
Живую или мертвую — но найти.
Прямо на подходе к станции она обернулась, словно прощаясь с деревенькой. Сердце сжалось за сестёр, но она верила, что если спасётся сама, то и сестёр как-нибудь вызволит, а сели останется, то погибнет сама и они вместе с ней...
****
Станция встретила ее огнями и паром. Товарняк стоял у платформы — длинный, черный, с красными фонарями на последнем вагоне. Паровоз пыхтел, набирая воду. Машинисты перекликались в темноте.
— Через пять минут отправляемся! — крикнул кто-то.
— Успеем, — ответил другой.
Марфа кралась вдоль состава, прячась за колесами, прижимаясь к холодному металлу в поисках лазейки в вагон. Сердце колотилось где-то в горле. Если увидят — пропала. Схватят, в участок доставят, а там мужу отдадут. И тогда уж он точно убьет и даже рука не дрогнет.
Она прошла уже полсостава, когда наткнулась на приоткрытую дверь. Вагон темнел проемом, пахло сеном и еще чем-то кислым, лошадиным. Марфа подтянулась на руках, перекинула тело через край и ввалилась внутрь.
Темнота. Тепло. Запах сена.
Она зарылась поглубже в солому, прижалась спиной к дощатой стене и замерла. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно за версту.
— Господи, помоги, — прошептала она. — Не выдай. Дай спастись и найти доченьку.
Поезд дернулся, лязгнули сцепки, вагоны поползли. Марфа зажмурилась и прижалась к стене.
Она едет. Она свободна. Она ищет свою дочь.
Впереди была неизвестность. Впереди была только надежда.
Поезд шел долго. Марфа сбилась со счета времени — может, час прошел, может, два, может, вся ночь. Она сидела в темноте, прижимаясь спиной к холодной стене вагона, и слушала, как стучат колеса. Этот стук убаюкивал, но спать она боялась — вдруг пропустит что-то важное, вдруг поезд остановится и нужно будет бежать?
Она думала о дочке. Представляла, как найдет ее. Вот она приходит в какой-то город, ходит по домам, спрашивает людей: «Не знаете ли девочку, двух лет от роду, её должны были найти в поезде, завёрнутую в платок с красными маками?» Кто-то обязательно должен знать, не так много времени прошло. Кто-то обязательно вспомнит, подскажет.
— Где ты, моя хорошая? — шептала Марфа. — Я еду к тебе. Ты только жди.
В голове всплывало лицо Степана — серые глаза, непослушные волосы, ласковая улыбка. Где он сейчас? Жив ли? Может, тоже ищет ее? Может, думает о ней, как она о нем все эти годы?
— Господи, — шептала она. — Дай мне найти доченьку. Дай мне увидеть его. Хоть одним глазком. Хоть перед смертью.
Поезд мерно стучал колесами, унося ее в неизвестность.
*****
На какой-то станции состав дернулся и остановился. Марфа замерла, прислушиваясь. Снаружи слышались голоса, лязг металла, чьи-то шаги по гравию. Обычная станционная суета.
Она расслабилась было, прикрыла глаза, чтобы вздремнуть. Но тут шаги приблизились к самому вагону. Кто-то дернул дверь снаружи, загремел тяжелым засовом.
— Открывай! — рявкнул грубый голос.
Марфа вжалась в сено, замерла, стараясь даже не дышать. Может, пронесет? Может, не заметят?
Дверь со скрежетом откатилась в сторону. В проеме возникли двое — жандармы с фонарями. Желтый свет ударил внутрь вагона, заметался по стенам, по сену, по съежившейся фигурке в углу.
— А ну вылазь, кто тут есть! — заорал тот, что был постарше, с пышными усами.
Марфа не шевелилась. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.
— Вылазь, кому говорят! — рявкнул второй, молодой, с наглыми глазами, и шагнул внутрь.
Он схватил Марфу за ногу и потащил к выходу. Она закричала, вцепилась в сено, но силы были неравны. Ее выволокли из вагона, швырнули на мощённый перрон лицом вниз.
Марфа ударилась коленями, разбила ладони, но даже не почувствовала боли — страх заглушил все.
— Вставай! — приказал усатый.
Она поднялась на подгибающихся ногах. Фонарь направили прямо в лицо, слепили, не давали рассмотреть жандармов.
— Ты чья? — грозно спросил усатый. — Документ есть?
— Нету, — испуганно прошептала Марфа.
— Беглянка? Откуда бежишь?
— Я...я... не бегу...
— Где муж твой? — перебил усатый, приближаясь .— Ты чья, ещё раз спрашиваю?
— Не знаю, я своя, я только... — начала было Марфа, но договорить не успела.
Жандармы переглянулись: такое, чтоб баба, да в товарняке одна, они видели впервые...
— Сейчас в тюрьму отволокём, а потом мужа твоего разыщем! —грозно сказал усатый.
— Не надо мужа! Прошу! Не надо в тюрьму! — взмолилась Марфа разрыдавшись.
— Да ты распутница! Свободы захотела? Мы тебе сейчас покажем свободу!
Молодой жандарм накинулся на неё с кулаками. Он колотил её остервенело, будто вымещал на ней всю свою злобу.
— Будешь знать, как по поездам шл яться! — орал он, пиная ее ногами. — Будешь знать, как законы нарушать!
Марфа свернулась клубком, закрывая голову руками. Удары сыпались со всех сторон — по спине, по бокам, по ногам. Кто-то попал в лицо — и Марфа застонала.
— Хватит, — сказал усатый. — А то убьёшь ещё.
Молодой остановился, тяжело дыша. Марфа лежала на перроне, скорчившись, и мелко дрожала.
— Бродяжек тут не держим! — объявил усатый. — Чтоб духу твоего здесь не было! Поняла?
Марфа попыталась кивнуть, но сил не было даже на это.
— Убрать её надо отсюда, чтоб начальство вопросы не задавало. — сказал усатый.
Жандармы схватили Марфу под руки, поволокли по перрону. Ноги ее волочились по булыжникам, потом по гравию, потом по грязи. Ее оттащили далеко от станции, к самому откосу, и бросили в придорожную канаву, как нашкодившую кошку.
— Лежи тут, — сказал молодой и для верности еще раз пнул ее ногой. — И чтоб ноги твоей на станции не было!
Они ушли, громко смеясь и переговариваясь.
Марфа осталась лежать в грязи.
---
Сколько она пролежала — не помнила. Может, минуту, может, час. Сознание то возвращалось, то угасало. В ушах звенело, тело ныло невыносимой болью, каждый вдох давался с трудом.
В какой-то момент она подумала о том, что исход её жизни оказывается один и не от мужа, так от чужих рук суждено погибнуть...
Продолжение следует...