РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
Крик ворвался в дом вместе с порывом холодного ветра, распахнув незапертую дверь сеней.
— Дарья! Собирай вещи, уезжаем!
Голос свекра, Кирьяна Маховцева, был грубым, с хрипотцой, и от него у Дарьи, как всегда, похолодело внутри.
Она вздрогнула, выронив из рук чугунок, который собиралась ставить в печь.
Гулкий стук металла о деревянный пол прозвучал как первый похоронный звон.
В горнице, куда ввалился Кирьян, сразу стало тесно.
Это был еще крепкий мужик лет пятидесяти, с широкими, чуть сгорбленными плечами, натруженными годами пахоты.
Лицо его, обветренное и темное от загара, сейчас было не просто суровым — испуганным.
Глаза, спрятанные под густыми седыми бровями, бегали, а рука теребила лохматую, с обильной проседью бороду — верный признак крайнего волнения, которого Дарья за ним раньше не замечала.
— И ты, мать, пошевеливайся! — крикнул он в сторону кухни, где возилась его жена.
— Сбери еды какой на дорогу, не мешок с картошкой!
Поторопитесь, иначе всех нас вышлют на Колыму какую-нибудь, к собакам!
Из боковушки, тяжело ступая и держась за поясницу, вышла Маруся.
Полная, с оплывшей фигурой и добрым, но сейчас растерянным лицом, она смотрела на мужа с немым вопросом, не смея перечить.
Её руки, всегда занятые делом, сейчас бессильно упали вдоль передника.
— Обобрали вон, Сеньковых, — выдохнул Кирьян, немного сбавив тон, но напряжение в голосе не ушло.
— Всех, до последнего паршивца, подчистую. И отправили, слышь, мать? — он наклонился к жене, словно сообщая страшную тайну. —
К чёрту на куличики.
Сопьются там или сгинут. А мы? — он обвел рукой горницу, где еще стоял дух свежего хлеба и уюта.
— А ну как за нами завтра придут?
А тут, глядишь, может, схоронимся где. Уйдем, пока не поздно.
Дарья стояла, вцепившись в край стола.
Ей было всего восемнадцать.
Месяц назад они с Тимофеем играли свадьбу — шумную, хоть и небогатую.
Она только начала привыкать к этому дому, к запаху дегтя и сена от свекра, к тяжелой поступи свекрови, к новому своему положению хозяйки.
И вот теперь — бежать? Куда? Зачем?
Мысль о Тимофее кольнула сердце острой иглой тревоги.
Где он?
Словно в ответ на её безмолвный вопрос, со двора донеслось ржание лошадей и глухой стук копыт.
Дарья метнулась к окну.
Во дворе, в серых сумерках угасающего дня, суетился Тимофей.
Широкоплечий, как и отец, с такой же кряжистой фигурой, он казался сейчас частью этого запрягаемого хозяйства.
Он был старше Дарьи лет на десять, молчаливый и работящий.
Движения его были быстры и точны: он накидывал хомуты на лошадей, подтягивал супонь, одной рукой ворочая тяжелые оглобли, другой покрикивая на животных.
Две подводы уже стояли посреди двора, развернутые к воротам.
В одну, побольше, Тимофей грузил мешки с зерном, инструмент, связанных гусей, которые отчаянно шипели и били крыльями.
— Да не стой ты столбом! — одернул Дарью резкий голос свекрови.
Маруся, кряхтя, выволакивала из чулана большой дерюжный мешок.
— Собирай одёжу! Тимофееву да свою.
Бери самое нужное, что с руки ухватить можно.
Жить нам теперь, видать, не на печи, а в чистом поле.
Дарья бросилась в их с Тимофеем маленькую комнатку.
Пахло деревом и сухой травой.
В углу висела его праздничная рубаха, которую она гладила всего позавчера.
Схватив её, она прижала к лицу на секунду, вбирая знакомый запах мужа, смешанный с запахом пота, сена и табака.
Потом, словно очнувшись, лихорадочно начала скидывать с полатей нехитрые пожитки: шерстяные платки, свою единственную ситцевую кофту, запасные портянки Тимофея.
Комок подкатил к горлу, когда она увидела вышитое своими руками полотенце — приданое, которое так и не довелось повесить в новой избе. Сунула и его.
За стеной всё ходило ходуном. Кирьян, поглаживая бороду, вышел во двор и теперь о чем-то глухо переговаривался с сыном.
Голоса их звучали тревожно, отрывисто.
***
Смеркалось. Осенние сумерки сгущались быстро, окрашивая небо в грязно-багровые тона.
Выезжали, когда последний луч солнца погас за дальним лесом, оставив на земле сырую, липкую темноту.
Тимофей помог Дарье взобраться на вторую подводу, где уже лежали узлы и был привязан молодой бычок.
Руки его были горячими и сильными, но лицо в темноте казалось чужим, окаменевшим.
Он ничего не сказал ей, только легко сжал её пальцы, когда она усаживалась на сено, прикрытое рядном.
— Трогай! — зычно скомандовал Кирьян с передней подводы.
Маруся, грузно сидевшая рядом с ним, мелко крестилась на темнеющий купол невидимой церкви.
Телега Тимофея качнулась, дернулась и, скрипя несмазанными колесами, выкатилась со двора. Дарья обернулась.
Изба Маховцевых, с её резными наличниками и ещё не закрытыми ставнями, темнела на пригорке, как живая, провожая их пустыми глазницами окон.
Собака, забытая или намеренно оставленная, жалобно завыла, надрывая душу.
Дарья вздрогнула и прижалась к теплому боку Тимофея.
Тот обнял её одной рукой, правя лошадьми другой, и молча уставился в темноту дороги, убегающей из родного села в неизвестность.
Впереди, на первой подводе, горбились фигуры Кирьяна и Маруси.
Они тоже не оглядывались.
Только ветер трепал их одежду да нес по стылой земле запах уходящей осени и горький дым откуда-то с окраины — то ли кто-то топил печи, то ли жгли листву, а может, это сама их прошлая жизнь догорала за спиной, оставляя после себя лишь пепелище и надежду на призрачное спасение там, за горизонтом.
****
Дорога оказалась не просто длинной — она была бесконечной, как сама осенняя ночь, что обступила их со всех сторон.
Первые версты Дарья почти не чувствовала тряски.
Сидела, вцепившись в грядку телеги, и смотрела, как тает в темноте силуэт родной деревни.
Вот скрылась околица, вот последние огни погасли за бугром, и мир сузился до размеров подводы, до мерного цоканья копыт по подмерзшей земле, до тяжелого дыхания лошадей и глухого покашливания Тимофея.
Муж правил молча.
Изредка он натягивал вожжи, шевелил губами, беззвучно понукая лошадей, и снова впивался взглядом в темноту.
Дарья косилась на его профиль — жесткий, с упрямой складкой у рта — и не решалась заговорить.
Страх, который гнал их из дома, еще не выветрился, он сидел под сердцем холодным комом и мешал дышать.
Ехали целиной, стороной большаков, где поменьше шума и праздношатающихся.
Кирьян, правивший передней подводой, знал эти места как свои пять пальцев — когда-то косил здесь, когда-то гонял скотину на дальние выпаса.
Он вел их проселками, мимо спящих деревенек, мимо оврагов, поросших ивняком, мимо брошенных полей, где торчали голые стебли подсолнухов, похожие на скелеты.
— Надо бы к рассвету до Кривого лога добраться, — донесся сквозь ветер его приглушенный голос. — Там передохнем малость. Лошадей попоить.
Тимофей только кивнул, хотя отец вряд ли это видел.
Дарья зябко повела плечами. Платок, наспех накинутый поверх кофты, не спасал от пронизывающего ветра.
Она глубже зарылась в сено, стараясь укрыться от холода хоть чуть-чуть.
Рядом, в темноте, возился привязанный бычок — вздыхал, переступал копытами, терся мордой о борт телеги.
От него шло тепло, и Дарья невольно потянулась ближе к животному, положив руку на его крутой лоб.
— Замерзла? — вдруг тихо спросил Тимофей.
Она вздрогнула от неожиданности — он так редко заговаривал первым.
— Неможется, — прошептала она в ответ, боясь, что голос выдаст её состояние.
Тимофей снял с себя полушубок, не глядя, набросил ей на плечи.
От него пахло потом, лошадьми и тем особым, горьковатым мужским запахом, к которому она только начала привыкать.
— Сиди, — коротко бросил он, когда она попыталась возразить.
— Мне не зябко.
Она закуталась в полушубок, все еще хранивший тепло его тела, и вдруг почувствовала, как глаза защипало от слез.
Месяц замужем, а она почти не знает этого человека.
Свадьба, потом работа, свекровь с вечными наставлениями, свекор с тяжелым взглядом — и вот теперь этот путь в никуда, где они остались вдвоем, прижавшись друг к другу в телеге, как два заблудившихся зверька.
****
К рассвету добрались до Кривого лога.
Овраг и впрямь был кривой — петлял среди невысоких холмов, заросший по краям корявым березняком. В низине серела полынья, успевшая затянуться первым ледком.
Мужики распрягли лошадей, повели к воде.
Маруся, кряхтя и охая, слезла с телеги и принялась развязывать мешок с припасами.
Дарья хотела помочь, но свекровь махнула рукой:
— Посиди пока. Насидишься еще в телеге.
Дарья послушно опустилась на поваленную березу, наблюдая, как над оврагом поднимается мутное, негреющее солнце.
Где-то далеко, за лесом, просыпалась их прежняя жизнь. Сейчас там, наверное, соседка тетка Агласиха выгоняет корову, пастух дудит в рожок, бабы идут к колодцу. А у них — тишина, только птицы перекликаются в голых кустах, да ветер шевелит сухую траву.
Кирьян подошел к жене, взял из мешка краюху хлеба, отломил горбушку и принялся жевать, глядя куда-то в сторону.
— К вечеру надо быть у Мельничного, — сказал он, ни к кому не обращаясь.
— Там переправимся, пока лед не встал. А там — лес, тракт.
Дальше видно будет.
— А куда мы, тятя? — осмелилась спросить Дарья.
Кирьян покосился на нее, будто только сейчас заметил.
— Туда, где не достанут, — буркнул он.
— В Сибирь, поди.
Земли там много. Ничьей.
Авось приткнемся.
Маруся всхлипнула и отвернулась, утирая глаза рукавом.
****
К вечеру небо затянуло свинцовыми тучами, потянуло сыростью.
К Мельничному подъезжали уже в густых сумерках.
Речка здесь была неширокая, но быстрая, не замерзшая до конца.
У переправы, где обычно стоял паром, было пусто и темно.
Только на том берегу, далеко, мерцал одинокий огонек.
Кирьян долго вглядывался в воду, потом махнул рукой:
— Тимофей, глянь, может, брод найдем выше.
На пароме нас живо приметят, кто не надо.
Тимофей молча спрыгнул с телеги и пошел вдоль берега, вороша палкой прибрежную гальку.
Дарья смотрела, как его фигура тает в сумерках, и сердце ее сжималось от дурного предчувствия.
Вернулся он быстро.
— Есть брод, — выдохнул, запрыгивая обратно. — Метров сто выше. Лошади пройдут, там дно твердое.
— Ну, с Богом, — Кирьян перекрестился, хотя прежде Дарья за ним такого не замечала. —
Поехали по одному.
Ты, Тимофей, первой давай. У тебя груз легче.
А мы следом.
Тимофей тронул вожжи.
Лошади неохотно вошли в воду, всхрапывая и косясь на темную стремнину.
Вода поднялась почти до осей, хлестала холодными брызгами. Дарья вцепилась в борт, боясь пошевелиться.
Бычок за ее спиной замычал жалобно, заметался.
— Тихо, тихо, — шипел Тимофей, натягивая вожжи. — Но, родимые, но…
Телега качнулась, накренилась, и Дарья вскрикнула, когда колесо наехало на скользкий валун.
Но лошади, чуя опасность, рванули, вытянули подводу на пологий берег.
Дарья выдохнула, только сейчас поняв, что все это время не дышала. Обернулась назад — вторая подвода уже входила в воду.
Кирьян стоял во весь рост, нахлестывая лошадей, Маруся сидела бледная, как мел.
Переправились.
На том берегу, не сговариваясь, остановились, оглянулись.
Там, за рекой, оставался их страх. Здесь — начиналась неизвестность.
— Теперь в лес, — коротко сказал Кирьян.
— Там заночуем.
****
Лес встретил их настороженной тишиной.
Огромные сосны тянулись к небу черными мачтами, под ногами лошадей пружинил мох, пахло прелью и грибами.
Ехали медленно, почти на ощупь. Наконец выбрались на небольшую поляну, окруженную густым ельником.
— Здесь, — Кирьян спрыгнул с телеги, прошелся, приминая ногами траву. — Ставим лошадей, разводим огонь. Да без шума, Христа ради.
Пока мужики распрягали и задавали корм лошадям, Дарья с Марусей собирали хворост.
Маруся двигалась медленно, то и дело хваталась за поясницу, но не жаловалась.
Только вздыхала тяжко да бормотала что-то себе под нос.
Костёр развели в ямке, чтобы свет не разносился далеко.
Языки пламени жадно лизали сухие ветки, выхватывая из темноты усталые, осунувшиеся лица.
Маруся согрела в котелке воду, кинула туда горсть пшена, кусок сала.
Запахло едой — просто, по-походному, но от этого особенно остро захотелось домой, к печке, к горячим щам.
Ужинали молча.
Даже Кирьян притих, глядя в огонь. Тимофей сидел рядом с Дарьей, близко, но не касаясь.
Она чувствовала его плечо, его тепло, и от этого становилось чуточку спокойнее.
— Спать ложитесь, — велел Кирьян. — Я покараулю первую половину. Потом ты, Тимофей.
Маруся первой полезла в телегу, укрывшись тулупом.
Дарья с Тимофеем устроились под другой телегой, на ворохе лапника, который он нарубил для мягкости. Она лежала, глядя, как над головой качаются звезды в просветах между ветвями, и думала: сколько еще таких ночей впереди?
Тимофей обнял ее со спины, притянул к себе.
— Спи, — шепнул он ей в затылок. — Завтра трудный день.
Она закрыла глаза.
Где-то рядом фыркали лошади, потрескивал костер, вдалеке ухал филин.
И среди этой лесной, первобытной тишины Дарья вдруг поняла: дома больше нет.
Есть только они вдвоем, две подводы да бесконечная дорога вперед.
Она прижалась к мужу спиной, чувствуя, как ровно бьется его сердце, и впервые за этот долгий, страшный день уснула спокойно.
. Продолжение следует.
Глава 2