Николай переехал к Елене через неделю после суда.
Елена сама предложила. Они сидели вечером на кухне, пили чай, Настя уже спала, и Елена вдруг сказала:
— Коль, а может, ты того... переезжал бы совсем? А то всё в гости только заходишь, у тебя там комната холодная, да и на работе после дежурств тяжело.
Николай поднял на неё глаза — спокойные, чуть усталые.
— А ты не боишься? Всё-таки мужик в доме, чужой почти.
— Не чужой, — ответила Елена и сама удивилась, как легко это сказалось. — Уже не чужой.
Он улыбнулся своей тёплой улыбкой:
— Тогда перееду. Будешь ко мне присматриваться.
На следующий день он привёз свои вещи. Немного: два чемодана одежды, ящик с книгами, да какие-то медицинские принадлежности. Елена смотрела на этот скудный скарб и думала: бедно живёт человек. Один, без семьи, без корней. А ведь хороший мужик.
— Ты где жил-то до того, как к нам в село переехал? — спросила она, помогая разбирать книги.
— В городе, в квартире. С женой. А после её смерти продал всё, раздал. Не мог там оставаться. Сюда перевёлся — думал, сгину в глуши. А оно вон как вышло.
Он посмотрел на неё, и Елена отвела взгляд. Что-то было в этом взгляде такое... от чего внутри разливалось приятное тепло.
Настя крутилась рядом, помогала, хотя помощь была та ещё — больше мешала. Но Николай не гнал, наоборот, давал ей задания: подержи, подай, положи. Девочка пыжилась от важности, носила его вещи, спрашивала:
— Папа Коля, а это куда?
Он замер на секунду, услышав это "папа", потом улыбнулся и ответил:
— На полку, дочка. На самую нижнюю.
Елена стояла в дверях и смотрела на них. И думала: а ведь правда — теперь у неё семья. Не понарошку, не для бумаг. Настоящая.
***
Первые недели были самыми трудными.
Неловкость висела в воздухе. Николай старался не мешать, лишний раз не заходить на кухню, когда Елена готовила. Елена, наоборот, суетилась, старалась угодить, накрывала на стол, как на праздник.
— Лен, да не суетись ты, — сказал он однажды. — Я не барин, привык по-простому. Садись, ешь.
— Привыкла я одна, — призналась она. — Забыла уже, как с мужиком за одним столом сидеть.
— Ну, вспоминай, — усмехнулся он. — Я не кусаюсь.
Обедали втроём. Настя сидела между ними и довольно посматривала то на одного, то на другого. Ей, кажется, это нравилось больше всех — что есть и мама, и папа, как у всех нормальных детей.
Однажды она спросила:
— А вы спать вместе будете?
Елена поперхнулась чаем. Николай кашлянул в кулак.
— Настя! — строго сказала Елена. — Такие вещи не спрашивают.
— Почему? — удивилась девочка. — У Аринки вон мама с папой вместе спят, она говорила.
Николай посмотрел на Елену, и в глазах его плясали чёртики.
— Это, Настя, дело взрослое, — сказал он серьёзно. — Само как-нибудь образуется.
Елена покраснела до корней волос и уткнулась в чашку.
***
Апрель выдался тёплым, снег сошёл быстро. Начались огородные хлопоты.
Николай в сельском хозяйстве понимал немного. Всю жизнь в городе прожил, максимум — картошку на даче сажал. Но взялся за дело рьяно: перекопал грядки, починил парник, привёз откуда-то рассаду.
— Ты чего это? — удивилась Елена. — У тебя ж работа.
— А вечера? — ответил он. — Не люблю сидеть сложа руки. Да и Насте полезно, пусть учится, как еда растёт.
Они копались в огороде втроём. Настя ковырялась в земле, то и дело отвлекаясь, таскала Николаю и Елене показать то паука, то божью коровку. Николай терпеливо рассматривал, объяснял, кто это и чем полезен. Елена смотрела на них и улыбалась.
И никаких "гостевых браков" уже не хотелось. Хотелось просто быть вместе.
***
В доме поселился мужской дух.
Раньше Елена даже не замечала, как пахнет её жильё — вроде обычно, чисто, мылом да пирогами. А теперь появилось что-то новое: табак, которым Николай изредка баловался на крыльце, машинное масло от инструментов, да и просто — запах мужчины, терпкий, тёплый, надёжный.
Николай в тот день чинил проводку в прихожей. Лампочка мигала уже месяц, Елена всё собиралась вызвать электрика, да руки не доходили. А он пришёл с работы, снял куртку, глянул:
— Да тут провод отошёл, на минуту делов.
И через полчаса всё работало.
— Коль, ты чего, и электрик тоже? — удивилась Елена.
— А кто ж меня учил? — усмехнулся он. — Жена покойница вечно что-то ломала, вот и пришлось научиться. А потом привык — сам, своими руками, надёжней.
Елена смотрела, как он ловко орудует отвёрткой, и думала: хорошо-то как. Мужик в доме — это не про деньги даже, это про покой. Знаешь, что есть на кого положиться.
Настя крутилась рядом, подавала инструменты. Николай терпеливо объяснял:
— Это отвёртка, ей шурупы крутят. А это пассатижи, проволоку грызть.
— А можно я попробую? — просила Настя.
— А вырастешь — попробуешь. А пока смотри и учись. Девочке тоже полезно знать, как что чинить, а то мужика рядом не будет, а лампочка перегорит.
— У меня папа Коля есть, — серьёзно ответила Настя. — Он всегда будет.
Николай посмотрел на Елену поверх Настиной головы, и в глазах его было что-то такое, от чего у Елены сердце забилось чаще.
***
Вечером, после ужина, они сидели в детской. Настя принесла азбуку — ту, что Вероника подарила на Новый год. Елена уже не удивлялась, как быстро девочка учится: за два месяца она выучила все буквы и теперь пыталась складывать их в слова.
— Мам, смотри, — сказала Настя, открывая книжку. — Я тут читать пробую.
Она ткнула пальцем в слово, написанное крупными буквами: "МАМА".
— Это "М" и "А" — будет "МА", — шептала она. — И ещё "М" и "А" — опять "МА". Ма-ма. Мама!
Она подняла глаза на Елену. В них было столько надежды, столько страха, столько любви, что Елена замерла.
— Ты теперь моя мама? — спросила Настя тихо-тихо, будто боялась, что ответ будет "нет".
Елена открыла рот, чтобы сказать что-то, и не смогла. Горло перехватило, слёзы хлынули сами собой. Она только кивнула — быстро, отчаянно, прижимая девочку к себе.
— Мама, ты чего плачешь? — испугалась Настя.
— От счастья, дочка, — выдохнула Елена сквозь слёзы. — От счастья.
Они сидели обнявшись, и Елена гладила Настю по голове, по худеньким плечам, и думала: вот оно, ради чего стоило жить. Ради этого момента. Ради этого слова.
В дверях стоял Николай. Он пришёл с улицы, услышал разговор и замер, не решаясь войти. А когда увидел их — обнявшихся, плачущих и счастливых — тихо улыбнулся и пошёл на кухню ставить чайник.
Пусть побудут вдвоём. У них сейчас своё, женское, сокровенное.
***
Николай перекопал огород, посадил картошку, огурцы, помидоры. Елена только руками разводила:
— Коль, ты ж с утра до ночи на работе, когда успеваешь? Устанешь ведь.
— А я в отпуск собрался, — объявил он. — Две недели. Буду домом заниматься.
И занялся. За две недели перебрал крыльцо, покрасил ставни, починил забор. Настя носилась за ним хвостиком, таскала гвозди, подавала молоток, и была счастлива.
Елена смотрела на них и ловила себя на том, что ждёт его с работы. Раньше никогда не ждала — некого было. А теперь прислушивалась к шагам, выглядывала в окно, готовила ужин к его приходу.
— Мам, а ты чего всё на улицу смотришь? — спросила Настя.
— Да так, — отмахивалась Елена.
— Папу Колю ждёшь, — догадалась девочка. — Я тоже жду.
Они ждали вместе. И когда Николай входил в калитку, усталый, с работы или с огорода, его встречали две пары глаз — одни серые, другие карие, но одинаково любящие.
— Ну, чего вы? — улыбался он. — Я же пришёл.
— Мы соскучились, — отвечала Настя и вешалась на него.
А Елена стояла в дверях и улыбалась. И думала: вот оно, счастье. Простое, будничное, настоящее.
***
Июнь выдался тёплым, даже жарким.
Николай был в отпуске — впервые за много лет. Раньше он не брал отпусков, просто работал, работал, работал, чтобы не думать, не вспоминать, не сидеть в пустой квартире. А тут вдруг захотелось остановиться. Посмотреть на эту новую жизнь, в которой появилась Елена, появилась Настя, дом, пахнущий пирогами и цветущим садом.
Днём они возились в огороде. Настя полола грядки с такой важностью, будто делала мировое открытие. Николай поправлял ей панаму от солнца, учил отличать всходы огурцов от сорняков, рассказывал про жуков и червяков. Елена выходила с лимонадом, поила их обоих, и смотрела, и не могла насмотреться.
— Папа Коля, а почему червяки в земле живут? — спрашивала Настя.
— Потому что они землю любят, — терпеливо объяснял он. — Они её рыхлят, чтобы растениям легче дышалось.
— А им не страшно там, в темноте?
— А у них глаз нет, они не знают, что такое темнота. Они просто живут.
Настя задумывалась, потом бежала дальше полоть, а Николай смотрел на Елену и улыбался той своей тихой улыбкой.
Вечерами, когда Настя уставала и засыпала — мгновенно, едва коснувшись подушки, — они выходили в сад.
Яблоня уже отцвела, и на ветках висели маленькие, зелёные, ещё совсем крошечные плоды. Елена смотрела на них и думала: как же быстро летит время. Ещё недавно снег лежал, а уже яблоки завязываются. И жизнь тоже завязалась — новая, неожиданная, такая тёплая.
Они сидели на старой скамейке под яблоней, пили чай с мятой, молчали. Иногда молчать вместе — лучше, чем говорить. Воздух был тёплый, пахло травой и цветами, где-то вдалеке лаяли собаки, и было так хорошо, что Елена боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это счастье.
— Лен, — сказал вдруг Николай. — Ты никогда не спрашивала, что с моей женой случилось.
Она повернулась к нему. В сумерках лица было не разглядеть, только голос — спокойный, чуть хрипловатый, с какой-то новой ноткой.
— Неудобно было, — призналась Елена. — Думала, сам расскажешь, если захочешь.
— Захотел, — сказал он. — Видно, время пришло.
Он помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил:
— Мы познакомились, когда мне было тридцать, а ей двадцать два. Она пришла ко мне на приём — простудилась, горло болело. Такая... хрупкая, неземная. Глаза огромные, голос тихий. Я влюбился сразу. Как мальчишка. А она ответила.
Елена слушала, боясь дышать.
— Поженились. Жили хорошо. Я её любил, жалел, оберегал. Она часто болела — то сердце, то почки, то давление. Я как врач понимал, что это серьёзно, но я не Бог – всё вылечить не могу. Детей хотели. Очень. У неё было три выкидыша. Каждый раз — трагедия. Я видел, как она гаснет, и ничего не мог сделать.
Николай закурил, глубоко затянулся, глядя в темнеющее небо.
— А потом — четвёртая беременность. Она доходила почти до срока. Врачи говорили: кесарево, только кесарево, сама не родит. Мы готовились, она лежала в больнице. А роды начались раньше, стремительно. Не успели. — Он замолчал, и Елена слышала, как тяжело ему говорить. — Мальчик родился. Мёртвый. А она... кровоизлияние, на фоне всех болезней. Еле откачали. Но она уже не жила, понимаешь? Тело — да, а душа — ушла вместе с малышом.
Елена взяла его за руку. Он сжал её пальцы.
— Год она ещё мучилась. Не вставала, не ела, не говорила почти. А потом... ушла. Я остался один. И запил. Сильно, страшно. Работу бросил, друзей растерял. Думал — всё, конец.
— Коль, — шепнула Елена, — не надо, если тяжело...
— Надо, — перебил он. — Ты должна знать. Я тебе не чужой теперь.
Он докурил, затушил окурок в старой банке, которую специально держал в саду.
— Потом как-то пришёл в себя. Понял: или так и сгину, или надо жить. Сначала вернулся в свою поликлинику, но там всё напоминало о ней. А потом решил уехать. В село. Мне предложили этот ФАП — глушь, работа, никого не знаю. Я согласился. Думал — доживать. А оказалось... лучшее лекарство от тоски — это работа. Много работы, тяжёлой, нужной. Здесь люди болеют по-настоящему, не выдумывают. И уходят по-настоящему. И остаются по-настоящему.
Он посмотрел на Елену, и даже в темноте она увидела, как блестят его глаза.
— А потом ты пришла. С Настей. С этой девочкой, которую ты из грязи вытащила. И я смотрел на вас и думал: вот она, жизнь. Вот она, настоящая. Не та, что была, не та, что будет, а вот эта — сейчас. И захотелось быть рядом. Не для бумаг, не для дела — просто быть.
Елена молчала, боялась расплакаться. Потом придвинулась ближе, положила голову ему на плечо.
— Ты хороший, Коля, — сказала она тихо. — Самый хороший.
— Я не хороший, — усмехнулся он. — Я просто живой. Я с вами — ожил.
Они сидели долго, пока не стемнело совсем. Яблоня шумела листвой, где-то в траве стрекотали кузнечики. Елена думала о том, как же хрупка жизнь. И как важно не пропустить своё счастье, даже если оно приходит поздно, нежданно, в сорок шесть, с чужим ребёнком и чужим мужем, который оказывается не чужим.
— Коль, — позвала она.
— М?
— Спасибо тебе. За всё.
Он обнял её, притянул к себе, поцеловал в макушку.
— И тебе спасибо, Лена. Что есть. Что рядом. Что Настю растишь такую... светлую. Я, может, и не заслужил такого счастья, но оно у меня есть.
— Заслужил, — сказала она. — Ещё как заслужил.
Они ещё долго сидели под яблоней, глядя на звёзды. А в доме спала Настя, которой они оба были нужны. И это было главное.
***
После того разговора под яблоней что-то изменилось.
Елена смотрела на Николая и видела его по-другому. Не просто доброго, надёжного, заботливого — а родного. До дрожи, до боли, до щемящего чувства в груди. Она ловила себя на том, что ищет его взглядом, когда он выходит из комнаты. Что прислушивается к его шагам. Что улыбается, когда слышит его голос.
И ещё она замечала то, чего раньше старалась не замечать: как он смотрит на неё. Иногда, украдкой, когда думает, что она не видит. В этом взгляде было что-то такое... нежное и тревожное одновременно. То, от чего у Елены перехватывало дыхание.
— Мам, а чего ты краснеешь, когда папа Коля приходит? — спросила Настя с непосредственностью, от которой у Елены уши загорелись.
— Жарко, — ответила она, отворачиваясь. — Лето же.
Настя подозрительно посмотрела на неё, но промолчала. Дети всё видят. Даже то, что взрослые прячут друг от друга.
В середине июля приехал Федя.
Он заскочил на пару дней по дороге в командировку, привёз гостинцы, обнял мать, пожал руку Николаю — уже по-свойски, по-мужски. Вечером сидели на кухне, пили чай, говорили о том о сём. Настя крутилась рядом, показывала Феде, как она научилась читать.
— Молодец, — похвалил Федя. — А хочешь к нам в гости на выходные? Ванька с Аринкой соскучились, всё спрашивают, когда Настя приедет.
Настя посмотрела на Елену:
— Можно, мам?
— Можно, — улыбнулась Елена. — Конечно, можно.
Федя хитро прищурился, глядя на мать:
— А вы тут без неё не пропадёте? Вдвоём-то?
— Не пропадём, — ответила Елена и вдруг поняла, что краснеет. Федька, чертяка, всё понимает. И одобряет, судя по взгляду.
Настя уехала на три дня.
Первый вечер они провели как обычно — поужинали, вышли в сад. Но сидели как-то ближе, чем всегда. Елена чувствовала тепло его плеча, слышала дыхание, и внутри что-то трепетало, как птица в клетке.
— Скучаешь? — спросил он.
— По Насте? Да. А ты?
— И по Насте тоже, — ответил он тихо. — Но ещё... по-другому немного.
Елена замерла. Воздух вокруг них будто сгустился.
— Как — по-другому? — спросила она шёпотом.
Николай повернулся к ней. В темноте глаза его блестели, и Елена видела в них что-то, от чего сердце забилось быстрее.
— Лена, — сказал он. — Я не знаю, как тебе объяснить. Я всю жизнь прожил с одной женщиной. Любил её, жалел, терял. Думал — всё, кончилась моя жизнь. А ты... ты появилась, и я понял: не кончилась. Только начинается.
Он протянул руку, осторожно коснулся её щеки. Ладонь была тёплая, чуть шершавая, и от этого прикосновения у Елены мурашки побежали по коже.
— Ты красивая, — сказал он просто. — Очень.
— Коль, мне сорок шесть, — выдохнула она. — Какая красота...
— А мне пятьдесят, — улыбнулся он. — И что? Ты для меня — самая красивая. И не спорь.
Он смотрел на неё, и Елена не могла отвести взгляд. Воздух вокруг них буквально искрил, как перед грозой. Она чувствовала это — притяжение, которое росло между ними все эти месяцы, но которое они оба старались не замечать, не трогать, не будить.
— Коля... — прошептала она.
Он наклонился и поцеловал её.
Это был не тот осторожный, почти дружеский поцелуй, которым обмениваются пожилые супруги. Это был поцелуй мужчины и женщины — нежный, но настойчивый, тёплый, но обжигающий. Елена забыла, как это бывает. Забыла, что может быть так.
Она ответила. Сама не заметила, как руки обвили его шею, как прижалась к нему всем телом. Внутри всё горело, кружилось, пело. Она чувствовала себя девчонкой — глупой, влюблённой, счастливой.
Николай оторвался на секунду, посмотрел ей в глаза. Взгляд его был пьяным — не от вина, от желания.
— Лена, — сказал он хрипло. — Я не могу больше просто рядом сидеть. Я хочу быть с тобой. По-настоящему.
— Я тоже, — выдохнула она.
Они встали, и он взял её за руку. Повёл в дом, не спрашивая, не сомневаясь. А она шла за ним, и сердце колотилось так, что, казалось, на всю улицу слышно.
В спальне горел ночник. Свет был мягким, тёплым, уютным. Николай остановился, посмотрел на неё:
— Не бойся, — сказал он тихо. — Я не обижу.
— Я не боюсь, — ответила Елена. И поняла, что это правда. Не боится. Совсем.
Он раздевал её медленно, бережно, будто она была драгоценностью. Касался губами плеч, шеи, ключиц, и от каждого прикосновения по телу разбегались искры. Елена гладила его по седым волосам, по спине, чувствовала, как дрожат его руки — от нежности, от сдержанности, от желания.
— Коля... — шептала она. — Коля...
Потом всё исчезло — страх, неловкость, возраст. Остались только они двое, только тепло, только близость. Такая естественная, такая правильная, будто так и должно было быть всегда.
А потом они лежали рядом, и Елена положила голову ему на грудь. Слушала, как бьётся сердце — ровно, сильно, спокойно. Николай гладил её по волосам, и в темноте было слышно его дыхание.
— Лена, — сказал он тихо. — Я тебя люблю. Знаешь?
— Знаю, — ответила она. — И я тебя.
Он поцеловал её в макушку, и они уснули — впервые по-настоящему вместе, муж и жена, семья.
Утром Елена проснулась от того, что солнце светило в окно. Николай лежал рядом, смотрел на неё и улыбался.
— Доброе утро, жена, — сказал он.
— Доброе, муж, — ответила она.
И это были самые лучшие слова на свете.
Через два дня приехала Настя. Влетела в дом, радостная, с кучей впечатлений. Увидела их — стоящих рядом, улыбающихся, держащихся за руки — и спросила:
— А вы чего такие счастливые?
— А мы по тебе соскучились, — ответил Николай, подхватил её на руки и закружил.
— И я соскучилась! — кричала Настя. — Папа Коля, я тоже тебя люблю!
Елена смотрела на них и думала: вот оно, счастье. Настоящее, выстраданное, заслуженное. И не важно, сколько тебе лет. И не важно, как ты к нему пришла. Важно, что оно есть.
Яблоня за окном шелестела листвой, и маленькие яблочки наливались соком. К осени они поспеют. Как и их любовь.
Это 7 глава романа "Не чужие люди"
Как купить и прочитать все мои книги смотрите здесь