Когда Алина впервые сказала, что Артёму пора съезжать, я подумал, что ослышался. Мы сидели на кухне, сын ушёл на вечернюю пару в универ, а она разогревала вчерашний плов и вдруг выдала это так буднично, будто речь шла о том, чтобы выбросить старый диван.
— Слушай, Толь, ну правда же неудобно, — она раскладывала вчерашний плов по тарелкам, даже не поворачиваясь. — Парню двадцать. Студент. Пора самостоятельности учиться.
Я отложил телефон.
— Куда ему съезжать-то? Он на втором курсе всего.
— Ну ты ему квартиру снимешь. Студенту пора отдельно жить, самостоятельным становиться.
Я тогда решил, что это просто настроение такое. Алина вообще девушка эмоциональная, могла с утра одно сказать, к вечеру забыть.
Мы познакомились полтора года назад в автосервисе — я приехал на диагностику, она работала там администратором. А я работал начальником смены на мебельной фабрике.
После развода с Наташей прошло уже четыре года, Артём тогда в десятом классе учился. Решил жить со мной. Квартира досталась мне по наследству от отца, трёшка в старом доме на окраине, но вполне приличная.
С Алиной всё закрутилось быстро.
Она переехала ко мне через полгода после знакомства, расписались ещё через три месяца. Артём отнёсся спокойно — парень вообще тихий, незлобливый. Учился хорошо, поступил на бюджет на инженерный факультет. Жил в своей комнате, особо не высовывался.
Но с того разговора на кухне что-то пошло наперекосяк. Алина стала заводить эту тему всё чаще. То вскользь обронит, то прямо в лоб скажет.
Я отмахивался, думал, само рассосётся. Но она становилась настойчивее.
— Толь, ну ты посмотри правде в глаза. Мы молодая семья, нам своё строить надо. А у тебя взрослый парень под боком живёт, вечно торчит дома.
— Он студент, Алин. Где ему торчать, в клубах, что ли?
— Да не об этом я! — она раздражённо махнула рукой. — Просто... неудобно это всё. Мы с тобой вдвоём жить должны, понимаешь? А тут постоянно третий.
— Артём мой сын.
— Взрослый сын. Который уже сам о себе заботиться может.
Я не понимал, откуда вдруг такая неприязнь.
Артём вёл себя идеально: убирал за собой, не шумел, в наши дела не лез. Учился хорошо, по выходным иногда подрабатывал курьером, чтобы на карманные расходы хватало.
Парень как парень. Но Алина будто зациклилась.
К началу зимы её наскоки стали совсем невыносимыми.
Она могла взорваться из-за ерунды: оставил Артём кружку на столе — скандал, пришёл поздно с универа — претензии.
Я пытался сглаживать углы, но чувствовал, как напряжение растёт. Однажды вечером она устроила настоящую истерику.
— Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ ТАК ЖИТЬ! — орала она, расхаживая по комнате. — Понимаешь?! Нет у меня личной жизни, нет покоя! Вечно этот Артём под ногами!
— Алина, успокойся, пожалуйста...
— Не могу я успокоиться! — она остановилась, уперев руки в бока. — Слушай, либо он съезжает, либо я.
Вот оно. Ультиматум.
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно, — её голос стал ледяным. — Мне тридцать пять лет, Толя. Я хочу нормальную семью, детей своих. А не жить с чужим пареньком, который занимает целую комнату.
— Он не чужой. Он мой сын.
— Тогда пусть живёт с тобой. Без меня.
Она развернулась и ушла в спальню, громко хлопнув дверью. Я остался стоять посреди коридора, чувствуя, как всё внутри холодеет.
Следующие дни прошли в натянутой тишине. Алина со мной почти не разговаривала, демонстративно игнорировала, хлопала дверьми. Артём чувствовал атмосферу, старался лишний раз не попадаться на глаза, но это не помогало.
Я был в полной растерянности. С одной стороны — сын, которого я не мог выставить на улицу. С другой — жена, с которой вроде как будущее строить собирался.
Однажды вечером я вернулся с фабрики раньше обычного. Алины дома не было, зато был Артём — сидел на кухне, уставившись в телефон. Выглядел как-то странно: напряжённый, виноватый что ли.
— Чё такой мрачный? — спросил я, доставая из холодильника воду.
— Да так... — он не поднял глаза.
— Из-за Алины переживаешь?
Он молчал.
— Артём, не бери в голову. Это между мной и ней разберётся. Никуда ты не съедешь, слышишь?
Он кивнул, но выглядел ещё более виноватым. Я тогда не придал этому значения. А зря. Всё вскрылось через неделю.
Я пришёл домой в обед — отпустили с фабрики пораньше, материалы не привезли. Открыл дверь своим ключом, зашёл...
И услышал голоса из спальни. Алинин и ещё чей-то. Мужской. Сердце ёкнуло. Я замер в прихожей.
— ...ну не злись ты, — это был голос Алины, вкрадчивый, мягкий. Такой она со мной уже давно не разговаривала. — Всё получится, я же говорю.
— Не знаю... — второй голос показался знакомым. — Это как-то совсем неправильно.
— Правильно, неправильно... — она засмеялась. — Главное, что мы вместе будем. Он снимет тебе квартиру, ты съедешь, и мы спокойно...
Мне стало плохо. Я тихо прошёл по коридору и распахнул дверь спальни.
На кровати сидели Алина и Артём. Сидели близко, слишком близко.
Её рука лежала у него на плече. Они обернулись одновременно, и я увидел их лица: её — испуганное, его — белое как мел.
— ЧТО ЭТО ТАКОЕ?!
Алина вскочила, попыталась что-то сказать, но я не слушал. Артём сидел, уставившись в пол, его трясло.
— Толь, подожди, это не то, что ты думаешь... — начала она.
— НЕ СМЕЙ! — я перебил её. — Не смей мне вешать лапшу!
Всё сложилось в одну жуткую картину. Её требования выселить Артёма. Настойчивость. Скандалы. "Сними ему квартиру". Как же я был слеп!
— Ты хотела, чтобы я снял ему квартиру... — я медленно проговорил каждое слово. — Чтобы вы там встречались?
Тишина. Артём поднял голову. Губы его дрожали.
— Пап... я не хотел... она сказала, что ты всё равно...
— ЗАМОЛЧИ! — заорал я так, что сам вздрогнул.
Артём сжался. Алина попыталась взять себя в руки, но её голос дрожал:
— Толь, послушай... мы просто... я влюбилась, понимаешь? Это случилось само собой...
— Влюбилась? — я чувствовал, как внутри всё кипит. — В двадцатилетнего парня? В МОЕГО СЫНА?!
— Возраст не важен...
— Пошла вон отсюда. Немедленно.
— Что?
— Я сказал — ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА!
Она попятилась.
— Толя, ты не можешь...
— Могу. Это МОЯ квартира. МОЯ. И я хочу, чтобы ты убралась прямо сейчас. Собирай вещи и уходи.
Она метнулась к Артёму, схватила его за руку:
— Тёма, скажи ему...
— Не трогай его! — я шагнул вперёд.
Она отпустила.
Следующий час был кошмаром. Алина собирала вещи, рыдала, пыталась давить на жалость, кричала, что пожалеет, что никуда не пойдёт. Я стоял у двери и повторял одно:
— Уходи.
Когда за ней закрылась дверь, я обернулся к Артёму. Он сидел на диване в своей комнате, опустив голову.
— Собирайся, — тихо сказал я.
Он поднял глаза, полные ужаса:
— Пап...
— Собирайся. Завтра съедешь.
— Пап, прости, пожалуйста! Я не хотел! Она сама... она говорила, что ты... что вы всё равно разведётесь...
— Я СКАЗАЛ — СОБИРАЙСЯ!
Он замолчал. Я развернулся и вышел из комнаты. Всю ночь я не спал. Сидел на кухне, наливал себе чай снова и снова. В голове крутилось одно и то же: как? Как это вообще могло произойти?
Артём — мой сын. Мальчишка, которого я растил. Который всегда был тихим, правильным. Неужели он правда мог... А Алина. Женщина, которую я собирался любить до конца жизни.
И они оба... Мне хотелось выть. Утром Артём вышел из комнаты с рюкзаком. Лицо опухшее, красное.
— Я у Мишки поживу, — тихо сказал он. Мишка — его друг со школы.
Я молчал.
— Пап, ну скажи хоть что-нибудь...
Я посмотрел на него. И не узнал. Вместо сына увидел предателя.
— Иди, — только и выдавил я.
Он постоял ещё секунду, потом кивнул и вышел. Дверь закрылась.
Я остался один в пустой квартире. Прошло три недели.
Алина звонила первые дни, писала сообщения. Я не отвечал. Потом она присылала голосовые — рыдала, извинялась, просила прощения. Я удалял не слушая.
Артём тоже пытался выйти на связь. Сначала робко, потом отчаяннее. Я игнорировал.
Наташа, моя бывшая жена, как-то узнала про ситуацию и позвонила. Орала в трубку, что я бросил сына, что должен помочь ему. Я бросил трубку. Она не знала всей правды, и я не собирался ей рассказывать.
Дома стало невыносимо тихо. Я приходил с работы, ложился на диван и тупо смотрел в потолок. Не включал телевизор, не готовил. Заказывал еду или вообще не ел.
Однажды вечером раздался звонок в дверь. Я открыл — на пороге стоял Артём. В мятой куртке, с потухшим взглядом.
— Пап, можно войти?
Я молчал.
— Пожалуйста... мне надо поговорить.
Я посторонился. Он вошёл, разулся, прошёл на кухню. Сел на свой обычный стул у окна.
— Я хочу всё объяснить, — начал он тихо.
— Нечего объяснять.
— Нет, есть! — его голос сорвался. — Пап, я правда не хотел! Она... она постоянно подходила, когда тебя не было. Говорила всякое. Я сначала вообще не понимал, что происходит. А потом... потом она сказала, что ты её не любишь, что хочешь развестись, что я ей нравлюсь...
— И ты поверил?
— Я... не знаю! — он провёл ладонями по лицу. — Мне двадцать, пап. Я совсем неопытный, да. Но она взрослая, она твоя жена, я думал... я не знаю, что я думал!
Перед глазами промелькнули воспоминания. Как учил его кататься на велосипеде. Как читал на ночь книжки. Как забирал из садика.
— Почему ты сразу не сказал?
— Я боялся, — он опустил голову. — Боялся, что ты мне не поверишь. Или поверишь, но всё равно... всё равно будешь винить. Она говорила, что ты меня и так считаешь обузой, что я тебе мешаю...
— Я никогда так не думал.
— Я понял это слишком поздно.
Мы сидели молча.
— Где ты живёшь сейчас? — спросил я наконец.
— У Мишки. Ну, жил. Его родители сказали, что дольше нельзя.
— Как учёба?
— Нормально, — он пожал плечами. — Сессию сдал на четвёрки. Курьером по вечерам работаю, на еду хватает.
Я представил его таскающего пакеты с заказами по вечерам после пар. Стало не по себе.
— Я виноват, — внезапно сказал Артём. — Во всём виноват. Но, пап... я твой сын. Ты же... ты же не можешь меня бросить навсегда?
Он еле договорил последние слова.
Я закрыл глаза. Боль, которую я носил эти недели, никуда не делась. Но рядом с ней появилось что-то ещё. Усталость. И странное осознание того, что Артём — всё-таки мальчишка. Глупый, наивный, совершивший чудовищную ошибку. Но мой.
— Хочешь чаю? — спросил я.
Он замер.
— Что?
— Чаю хочешь? Или есть, может, голодный?
Его глаза наполнились слезами.
— Пап...
— Ладно тебе, — я поднялся, прошёл к плите. — Сейчас что-нибудь сварганю. У Мишкиных родителей тебя вообще хоть кормили?
Артём молчал, только шмыгал носом.
Я поставил кастрюлю с водой, достал из холодильника остатки курицы, начал резать лук. Обычные движения, знакомые, успокаивающие.
— Завтра возвращайся домой, — сказал я, не оборачиваясь.
— Пап?
— Слышал, что сказал?
— Ты... ты прощаешь меня?
Я обернулся. Посмотрел на его заплаканное лицо.
— Не знаю, — честно ответил я. — Может, прощу. Может, нет. Но ты мой сын. И я не оставлю тебя скитаться по чужим диванам. Понял?
Он кивнул, утирая слёзы рукавом. Я снова повернулся к плите. Стало чуть легче дышать.
Алина больше не писала и не звонила. Говорят, устроилась в другую клинику, на другом конце города. Развод оформили быстро и без проблем — делить было нечего, квартира моя, общих детей нет.
С Артёмом мы долго не говорили о том, что случилось. Но постепенно всё начало возвращаться на круги своя. Он учился, работал, я приходил с работы. По вечерам иногда сидели на кухне, пили чай, обсуждали всякую ерунду.
Однажды вечером я спросил:
— А ты вообще влюблён в неё был? Или так, ерундой страдал?
Он долго молчал, потом помотал головой:
— Не знаю, пап. Честно. Мне кажется, я просто растерялся. Она красивая, взрослая, внимание оказывала... а я совсем неопытный. Вот и повёлся.
— Больше не ведись на таких, — сказал я.
— Не буду, — он усмехнулся криво. — Теперь точно не буду.
Мы посидели ещё немного, потом разошлись по комнатам.
Прошло полгода.
Артём стал увереннее, спокойнее. Нашёл подработку уже не курьером, а в небольшом инженерном бюро — чертежи помогал делать. Платили немного, но для студента вполне. Учился хорошо, даже на красный диплом метил.
Я встретил женщину. Зовут её Людмила, работает в отделе кадров на той же мебельной фабрике, что и я, только в другом корпусе. Мы несколько раз пересекались по работе, потом как-то разговорились у проходной, оказалось — живём в соседних домах.
Стали иногда вместе идти от метро. Она спокойная, без закидонов, со своей квартирой и взрослой дочерью, которая уже замужем. Без претензий на мою жилплощадь и точно без задних мыслей на моего сына.
Недавно я думал о том, как легко можно потерять самое важное. И как трудно — решиться это вернуть. Но, кажется, я справился. Кажется, мы оба справились.