РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Матвей вернулся домой в конце августа, когда лето уже начало клониться к закату, но дни стояли ещё тёплые, по-осеннему прозрачные и тихие. Воздух был напоён запахом созревших яблок, скошенной травы и той особенной, чуть горьковатой свежестью, что всегда предшествует первым холодам.
Первые дни он просто отсыпался. Валялся на русской печи, на старом ватном одеяле, и слушал, как за стеной возится бабка, как мычит Зорька, требуя, чтобы её подоили, как кудахчут куры и гогочут гуси. Звуки родного дома обволакивали его, убаюкивали, лечили душу, истерзанную двадцатью четырьмя месяцами разлуки.
Василиса не могла на него наглядеться. Всё время подкладывала то пирожок, то блинчик, то кружку парного молока. Садилась рядом и гладила по голове, как в детстве.
— Исхудал-то как, — причитала она. — Кормили вас там, что ли, плохо?
— Нормально кормили, баб, — отмахивался Матвей. — Я всегда такой.
Но отдыхал он недолго.
На третий день пошёл в правление колхоза, оформился механизатором. Работа нашлась сразу: уборка урожая, пахота под зиму. Трактор дали новый, только с завода, и Матвей с головой ушёл в работу. С утра до ночи пропадал в поле, возвращался затемно, усталый, вымазанный в солярке, но довольный.
Нюрка приходила каждый день. Сначала как будто по делу — помочь бабке, проведать Полкана, принести то молока, то яиц. Но Василиса видела: не в помощи дело. Девка ждала два года, и теперь, когда Матвей вернулся, не могла найти себе места.
Она появлялась на пороге, когда он ещё спал, и сидела на кухне с Василисой, пила чай, поглядывала на занавеску, за которой была его комната. А когда он вставал, выходил умываться на крыльцо, Нюрка тут же оказывалась рядом — подавала полотенце, спрашивала, как спалось, не хочет ли поесть.
Матвей поначалу не придавал значения. Думал, так и должно быть: соседи помогают, девка добрая, спасибо ей. Но скоро заметил, как она смотрит на него. С такой надеждой, с таким ожиданием, что ему становилось неловко.
— Ты чего, Нюр? — спросил он однажды, когда она в очередной раз принесла ему обед в поле. — Ходишь за мной, как привязанная.
Она вспыхнула, опустила глаза.
— А ты не догадываешься?
Матвей отложил ложку, посмотрел на неё внимательно.
— Догадываюсь, — сказал он тихо. — Только, Нюр... ты не думай... Я тебя уважаю, ты хорошая, добрая. Помощница нам с бабкой — спасибо тебе великое. Но...
— Что но? — перебила она, поднимая глаза. В них уже стояли слёзы.
— Но не могу я тебе ничего обещать, — договорил он. — Не лежит у меня сердце. Не по-людски это — обманывать.
Нюрка побелела. Стояла, сжимая в руках пустую миску из-под обеда, и молчала. Потом развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.
Матвей вздохнул, взялся за ложку, но еда в горло не лезла. На душе было муторно. Он не хотел её обижать, но и врать не мог. Не тот человек.
Дня три Нюрка не приходила. Василиса вздыхала, поглядывала на внука, но молчала. Сама понимала: сердцу не прикажешь. А на четвёртый день Нюрка явилась снова. Как ни в чём не бывало. Помогла по хозяйству, попила чай, ушла. И так пошло: каждый день она приходила, делала дела, а Матвей старался держаться приветливо, но ровно. Никаких намёков, никаких надежд.
Но Нюрка не сдавалась. Она ждала два года — неужели теперь отступит? Она верила, что он просто не разглядел ещё, не понял. Что время всё расставит по местам. Главное — быть рядом. А там, глядишь, и оттает.
Так прошёл сентябрь. Начался октябрь — холодный, дождливый, с пронизывающими ветрами. Полевые работы заканчивались, Матвей всё чаще бывал дома. Сидел на крыльце, курил, смотрел на облетающий сад. Нюрка садилась рядом, укутавшись в платок, молчала, только изредка вздыхала.
В один из таких вечеров и случилась беда.
Пришли друзья — Кочерыжка, Медведь и Сом. Принесли самогона, закуску. Сидели в избе, гудели, вспоминали службу, баб и прочее. Матвей расслабился, выпил лишнего. А подвыпившие друзья — они языки не держат.
— Слышь, Матвей, — Лёнька Кочерыжка хитро прищурился, — а ты помнишь ту, из Березовки? Тоню, синеглазую?
Матвей напрягся, но вида не подал.
— Ну помню. И что?
— А то, что Петька-то её, жених, разбился насмерть. На мотоцикле. Месяц назад. Вдова теперь, значит, завидная невеста.
Матвей замер с кружкой в руке. В голове помутилось — то ли от самогона, то ли от новости. Тоня одна. Свободна.
Нюрка в это время была на кухне, помогала Василисе убирать посуду. Она всё слышала. Каждое слово. И как Матвей молчит, и как друзья гогочут, и как он не отвечает. Сердце её оборвалось и покатилось куда-то вниз, в самую пропасть.
Она вышла из-за перегородки. Бледная, с горящими глазами.
— Так вот ты о ком думаешь! — крикнула она, глядя на Матвея. — О той вертихвостке! А я тут два года жду, помогаю, душу перед тобой раскрываю!
— Нюрка, ты чего? — попытался остановить её Лёнька, но она уже не слушала.
— Ты, Матвей Кормухин, хуже врага! — выкрикнула она и выбежала вон, хлопнув дверью.
Матвей хотел броситься за ней, но Василиса остановила:
— Не ходи. Пусть остынет. Утром разберётесь.
Ночь он не спал. Ворочался, курил в форточку, думал. Виноват ли он? В том, что чувства к Нюрке нет — не виноват. В том, что сердце ёкнуло при известии о Тоне — тоже не виноват. А в том, что Нюрка мучается — виноват. Надо было сразу жёстче сказать, не давать надежды.
Утром он встал, умылся, хотел идти к Нюрке — поговорить, извиниться, объяснить. Но не успел.
Нюрка уже была в Березовке.
Она ушла затемно, пешком, двенадцать километров по разбитой дороге. Шла и кипела внутри. Обида жгла её, как огнём. Два года! Два года она ждала, работала, помогала, любила. А он — о той, о вертихвостке синеглазой думает! Ну ничего, она покажет этой Тоне, как чужих парней уводить.
В Березовке она быстро нашла дом — большой, крепкий, с резными наличниками. Тоня как раз вышла во двор, развешивала бельё. Увидела незнакомую девушку, удивилась.
— Вам кого?
— Тебя, — выдохнула Нюрка и, не помня себя, кинулась на неё с кулаками.
Тоня охнула, отшатнулась, но удар пришёлся в плечо. Она схватилась за ушибленное место, смотрела на Нюрку огромными синими глазами, в которых стояло непонимание и испуг.
— Ты что? Ты с ума сошла? — крикнула она. — Я тебя в первый раз вижу!
— А я тебя знаю! — кричала Нюрка, пытаясь ударить снова. — Вертихвостка!
Из-за тебя Матвей на меня не смотрит!
Два года ждала, а он о тебе думает!
Тоня побледнела. Отступила на шаг, прижимая руки к груди.
— Какой Матвей? — спросила она растерянно. — Я никакого Матвея не знаю.
— Врёшь! — закричала Нюрка и снова кинулась.
Тут из дома выскочил Петр. Высокий, плечистый, живой и здоровый. Он был в одной майке, видно, спал ещё. Увидел, что на его Тоню нападают, и в два прыжка оказался рядом. Схватил Нюрку за руки, оттащил.
— Ты что творишь, бешеная? — рявкнул он. — Совсем очумела?
Нюрка замерла. Смотрела на Петра во все глаза.
— Ты... ты же разбился... — прошептала она. — Насмерть...
— Кто тебе сказал? — удивился Петр. — Жив я, как видишь. Мотоцикл разбил, да. А сам — цел.
Нюрка осела на землю. В голове мутилось, всё плыло перед глазами. Значит, слух ложный.
Значит, Тоня не вдова. Значит, всё зря. И драка эта, и ревность, и два года ожидания — всё зря.
А Тоня смотрела на неё, и в глазах её была жалость.
— Ты прости её, Петя, — сказала она тихо. — Она не со зла. От любви это. От большой любви.
— От любви не дерутся, — буркнул Петр, но Нюрку отпустил.
Та сидела на земле, обхватив голову руками, и плакала. Навзрыд, громко, не стесняясь. Тоня присела рядом, тронула за плечо.
— Пойдём в дом, — сказала она. — Умойся, чаю попьёшь. И расскажешь всё.
Нюрка подняла на неё заплаканные глаза.
— Ты... ты не сердишься? — спросила она сквозь слёзы.
— На что? — вздохнула Тоня. — Ты ж не знала. И вообще...
я Матвея этого твоего и не помню почти. Мельком видела раз, на концерте. И даже имени не знала. Так что зря ты на меня.
Она помогла Нюрке подняться и повела в дом. Петр пошёл за ними, качая головой.
Через час Нюрка, умытая, напоенная чаем с малиновым вареньем, сидела за столом и рассказывала свою историю.
Про то, как полюбила Матвея ещё в детстве, как он сначала дёргал её за косички, а потом стал защищать.
Как ушёл в армию, а она ждала два года, помогала бабке, верила, надеялась.
Как он вернулся и сказал, что ничего не может обещать. И как вчера услышала про Тоню.
— Дура я, — всхлипывала Нюрка. — Простите меня, люди добрые.
Тоня слушала и качала головой. Петр хмурился.
— Эх, девка, — сказал он наконец. — Любовь — она, конечно, дело святое. Но с кулаками на людей кидаться — не дело. А Матвей твой... может, одумается ещё. Сердце — не камень.
— Не одумается, — вздохнула Нюрка. — Я вижу. Он не меня любит. И никогда не любил.
Она допила чай, встала, поклонилась в пояс.
— Спасибо вам. За то, что не прогнали. За то, что поняли. Простите, если сможете.
Тоня подошла, обняла её.
— Иди с миром, — сказала она. — И не убивайся. Всё образуется. Может, не с ним, так с другим.
Ты красивая, добрая, работящая. Такую любая семья с радостью возьмёт.
Нюрка вышла за калитку и побрела обратно, в свою деревню. Двенадцать километров по осенней дороге. Ветер дул в лицо, срывал последние листья с деревьев, бросал их под ноги. А она шла и плакала. И не знала, что будет дальше.
Вернулась уже затемно. Матвей ждал её на крыльце.
— Нюрка, — вскочил он, увидев её. — Ты где была?
Я обыскался.
Она прошла мимо, не глядя.
— В Березовке была, — сказала устало. — С Тоней твоей разбиралась. Только она не твоя. И никогда твоей не была. И Петя её жив. Так что зря я дурой была.
Матвей замер.
— Ты... ты что наделала? — выдохнул он.
— Ничего, — ответила Нюрка. — Подралась немного. Потом чай пила. Она хорошая, Тоня твоя. Добрая. Не то что я.
Она поднялась на крыльцо, остановилась рядом с ним.
— Ты не бойся, Матвей. Я больше не приду. Хватит. Надоело себя позорить.
— Нюрка... — начал он.
— Не надо, — перебила она. — Всё уже сказано. Живи как знаешь. А я... я как-нибудь переживу.
И ушла. В темноту, в ночь, в холодный ветер. А Матвей остался стоять на крыльце, и сердце его разрывалось от жалости и вины. Жалости к ней, вины перед ней. И непонятно было, что теперь делать, как жить дальше.
Василиса вышла на крыльцо, накинула ему на плечи тулуп.
— Простынешь, — сказала тихо. — Иди в дом.
— Баб, — спросил он глухо. — Я плохой? Я её обидел, да?
— Не плохой ты, Матвей, — вздохнула Василиса. — Просто сердцу не прикажешь. А Нюрка... Нюрка отойдёт. Молодая ещё. Всё у неё будет. И любовь будет, и семья. Не с тобой, так с другим. А ты... ты живи. По совести живи.
Они вошли в дом. За окнами выл ветер, качал голые ветви яблонь, бросал в стёкла пригоршни дождя. Осень вступала в свои права. Холодная, дождливая, долгая.
А на душе у Матвея было пусто и тоскливо. Потому что он вдруг понял: Нюрка была права. Она ждала, верила, надеялась. А он ничего не мог ей дать. И от этого чувства вины никуда не деться, не спрятаться, не забыть.
Так и останется оно в нём — тихой занозой, напоминанием о том, что любовь бывает разная. И та, что ждёт два года, — она тоже любовь. Просто не его. Не к нему. А он — он чужой в этой любви. И ничего не поделать.
Только жить дальше. И надеяться, что Нюрка простит. И что когда-нибудь всё у них будет хорошо. У каждого — своё.
****
Осень в том году стояла долгая, тёплая, на удивление. Бабье лето растянулось чуть не до самого октября: днём солнце грело почти по-летнему, но по утрам трава уже хрустела от инея, а с клёнов и берёз сыпался золотой дождь. Лес стоял разноцветный — жёлтый, багряный, оранжевый, — и казалось, что сама природа замедлила время, не желая расставаться с теплом.
Матвей пропадал в поле.
Работы было много: пахота под зиму, ремонт техники, подготовка к долгим зимним месяцам. Но мысли его были далеко от тракторов и плугов.
После того разговора с Нюркой, после её признания и её драки в Березовке, образ Тони не выходил у него из головы.
Он знал, что не должен.
Знал, что она чужая невеста, что Петр жив и здоров, что у них всё серьёзно.
Но сердце — оно не слушает доводов рассудка.
Оно помнило только одно: ту минуту на концерте, когда она вышла на сцену и запела.
Синие глаза, длинная коса, тонкий стан. И голос — чистый, прозрачный, проникающий в самую душу.
Неделю он крепился.
Гнал мысли прочь, загружал себя работой до изнеможения, чтобы падать в койку и засыпать без сновидений.
Но на восьмой день не выдержал. Бросил трактор в поле, отпросился у бригадира и пешком, через лес, пошёл в Березовку.
Не к ней, конечно.
Просто побродить вокруг, может, увидеть мельком. Дурак, понимал, а ноги несли сами.
Лес встретил его тишиной и золотом. Листья шуршали под ногами, пахло прелью и грибами. Солнце пробивалось сквозь поредевшую листву, рисовало на земле причудливые узоры.
Матвей шёл не спеша, вдыхал этот осенний воздух, и на душе понемногу отпускало. Лес всегда лечил его, ещё с детства.
Он вышел на опушку, ту самую, где когда-то, мальчишкой, играл с друзьями в войну.
Здесь лес расступался, открывая вид на поле, за которым виднелись крыши Березовки. Матвей остановился, закурил, глядя вдаль.
И тут увидел её.
Тоня шла по тропинке от деревни. Одна. В руках корзинка — видно, за грибами. На ней был тёплый платок, накинутый поверх кофты, и длинная юбка, собиравшая росу с травы. Она шла не спеша, иногда останавливалась, наклонялась, что-то срывала.
Матвей замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Хотел спрятаться, уйти, но ноги приросли к земле. А она подняла голову, увидела его и тоже остановилась.
Секунду они смотрели друг на друга. Потом Тоня сделала шаг вперёд.
— Здравствуйте, — сказала она тихо. — Вы... Матвей, кажется?
— Здравствуй, Тоня, — ответил он, и голос его дрогнул.
Она подошла ближе. Теперь он мог рассмотреть её как следует. Ничуть не изменилась за эти два года. Те же синие глаза, глубокие, как омут, та же русая коса, перекинутая через плечо. Только в глазах появилась какая-то грусть, спрятанная глубоко внутри.
— Вы меня помните? — спросила она, чуть улыбнувшись. — Я, признаться, удивилась, когда та девушка... Нюрка... набросилась на меня с кулаками. Говорила, что я у неё Матвея увела. А я даже имени вашего не знала.
— Помню, — сказал Матвей. — Концерт в районе, два года назад. Вы пели. Я тогда... я тогда забыть не мог.
Она смутилась, отвела взгляд.
— Спасибо, — сказала просто. — Приятно, конечно.
Повисла пауза. Шуршали под ногами листья, где-то далеко прокричала сойка. Матвей смотрел на неё и не мог насмотреться. Серые глаза его светились такой нежностью, что Тоня, поймав этот взгляд, опустила ресницы.
— Вы за грибами? — спросил он, кивая на корзинку.
— Да. Опята пошли, говорят. А вы?
— Я так... гуляю. Лес люблю.
Она кивнула, не зная, что сказать. А Матвей вдруг решился.
— Тоня, — сказал он тихо. — Можно тебя проводить? Не бойся, я ничего такого. Просто... просто поговорить хочется.
Она подняла на него глаза, долго смотрела. Потом кивнула.
— Проводите, если не трудно.
Они пошли по тропинке вглубь леса. Матвей чуть позади, Тоня впереди. Она наклонялась, срезала грибы, а он смотрел на неё и чувствовал, как тепло разливается по всему телу.
— Ты не сердись на Нюрку, — сказал он через некоторое время. — Она хорошая девка, просто любовь у неё такая... с придурью.
— Я не сержусь, — ответила Тоня, не оборачиваясь. — Я её понимаю. Сама бы, наверное, так же ревновала, если бы любила.
— А ты любишь? — вырвалось у Матвея.
Она замерла. Выпрямилась, повернулась к нему. В глазах её мелькнула боль.
— Не знаю, — сказала она честно. — Думала, что да.
А теперь... теперь не знаю.
Они сели на поваленное дерево. Лес вокруг шумел тихо, убаюкивающе. Тоня смотрела куда-то вдаль, теребила край платка.
— Ты прости, что лезу не в своё дело, — начал Матвей осторожно. — Но я видел того парня, Петра. Он вроде крепкий, надёжный. Чего ж не знаешь?
Тоня вздохнула глубоко, будто собираясь с силами.
— Крепкий, да. Надёжный. Только... только душа у меня к нему не лежит, Матвей.
Всё как будто не то.
Он хороший человек, не обижает, работает, семья у них зажиточная. Мать моя только и говорит: "Вот зять, вот счастье". А я... я как в клетке.
Она замолчала, кусая губы. Матвей ждал.
— А недавно совсем... — продолжала она тихо. — Мы в лес ходили, за грибами, как сейчас. Он стал... ну, понимаешь, чего захотел. А я не готова. До свадьбы, говорю, нельзя. А он обозвал меня дурой. Грубо так, зло. Сказал, что все девки сейчас соглашаются, а я из себя невесть что строю.
Матвей сжал кулаки, но промолчал.
— Я тогда домой убежала. И теперь... теперь смотреть на него не могу.
А он как ни в чём не бывало. Смеётся, шутит, будто ничего и не было. А во мне всё перевернулось.
— Тоня, — Матвей повернулся к ней, взял её руку.
Она вздрогнула, но не отняла. — Ты не обязана за него идти. Если не лежит душа — не надо. Себя сломаешь — потом не соберёшь.
Она подняла на него глаза, полные слёз.
— А что люди скажут? Свадьба уже сговорена, родители всё решили. Меня никто не спрашивал.
— А ты спроси, — сказал Матвей. — Сама у себя спроси.
Чего ты хочешь? Счастья или чтоб не осудили?
Тоня молчала долго. Слёзы катились по щекам, падали на платок. Матвей сидел рядом, держал её руку и чувствовал, как внутри поднимается что-то большое, сильное, защитное.
— Я не знаю, чего я хочу, — прошептала она наконец. — Я только знаю, что когда тебя увидела тогда, на концерте, у меня сердце замерло. И все эти два года я иногда вспоминала твои глаза. Серые, глубокие. А сегодня встретила — и поняла, что никуда это не делось.
Матвей замер. Смотрел на неё, не веря.
— Тоня... — выдохнул он.
— Не надо, — она прижала пальцы к его губам. — Не говори ничего.
Я за Петром. Я не могу. И ты не можешь.
Нас осудят, засмеют, затравят.
Ты молодой, красивый, найдешь себе хорошую девушку. А я... я как-нибудь.
— Нет, — сказал Матвей твёрдо. — Не как-нибудь. Я тебя не отдам.
Он притянул её к себе, обнял. Тоня уткнулась лицом ему в грудь и заплакала навзрыд — как давно не плакала, как не позволяла себе никогда.
Лес шумел вокруг, ронял листья, прощался с осенью. А они сидели на поваленном дереве, обнявшись, и понимали, что с этой минуты жизнь их изменилась навсегда.
— Что же нам делать? — спросила Тоня сквозь слёзы.
— Не знаю, — честно ответил Матвей. — Но что-нибудь придумаем.
Вместе.
Они проговорили до вечера. Обо всём: о детстве, о мечтах, о жизни. Матвей рассказывал про армию, про бабку, про Нюрку — не таясь, как на духу. Тоня слушала и понимала: этот человек — родной. С ним можно молчать, можно говорить, можно быть собой.
Когда солнце село и лес потемнел, они встали. Тоня собрала почти полную корзинку грибов, хотя и не заметила, как собирала. Матвей проводил её до опушки.
— Ты завтра придёшь? — спросила она робко.
— Приду, — пообещал он. — Каждый день буду приходить, если скажешь.
— Приходи, — шепнула она. — Только осторожно.
Не дай Бог кто увидит.
Он кивнул и смотрел, как она уходит по тропинке к деревне. Маленькая, тонкая, с корзинкой в руке. И платок её белый мелькал между стволов, пока совсем не исчез.
А Матвей стоял на опушке и смотрел в темнеющее небо. На душе было и тревожно, и радостно. Тревожно — потому что впереди трудности, радостно — потому что она есть. Тоня. Его Тоня.
Он вернулся домой затемно. Василиса встретила его на крыльце.
— Где шастал? — спросила строго, но глаза выдавали тревогу.
— В лесу был, баб. Думал.
Она посмотрела на него внимательно, вздохнула.
— Вижу, что думал. Ладно, иди ужинать. Остыло уже всё.
За ужином Матвей молчал, а Василиса молча наблюдала. Видела, что с внуком что-то происходит. Что-то важное. И боялась спрашивать.
Уже ложась спать, Матвей подошёл к ней, обнял.
— Баб, ты не волнуйся. Всё будет хорошо.
— Дай-то Бог, — перекрестила она его. — Дай-то Бог.
Ночью ему снилась Тоня. Она шла по лесу, усыпанному золотыми листьями, и улыбалась. А он смотрел на неё и понимал: вот оно, счастье. Простое, человеческое. Которое нужно беречь и за которое нужно бороться.
Наутро он встал рано, управился по хозяйству и, не сказав никому, ушёл в лес. К ней. На опушку, где вчера они сидели и говорили о жизни.
И она пришла. Снова с корзинкой, снова в белом платке. Увидела его, улыбнулась — и мир вокруг засиял ярче.
. Продолжение следует.
Глава 5