РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Осень в том году выдалась на удивление долгая и тёплая, но в середине октября погода резко переменилась. Небо затянуло низкими свинцовыми тучами, зарядили холодные дожди, перемежающиеся с мокрым снегом. Дороги развезло так, что ни пройти ни проехать. Лес стоял голый, чёрный, мокрый, и ветер гудел в голых ветвях тоскливо, по-волчьи.
Матвей и Тоня встречались тайно. Каждый день, когда позволяла работа и погода, он уходил в лес, на ту самую опушку, где они сидели в первый раз. Она приходила следом, оставляя корзинку у первого дерева, и они бродили по мокрым тропинкам, держась за руки, или сидели в старой сторожке, которую Матвей нашёл ещё в детстве и привёл в порядок.
Сторожка стояла в глубине леса, почти заброшенная, но крыша ещё держалась, а внутри даже сохранилась лежанка и маленький столик. Матвей приносил с собой хлеб, сало, термос с чаем, и они сидели там часами, говорили, мечтали, целовались впервые в жизни — осторожно, робко, как подростки.
— Ты не боишься? — спросила однажды Тоня, глядя на него своими синими глазами. — Если узнают — засмеют, затравят.
— А ты? — ответил он вопросом.
— Я боюсь, — честно призналась она. — Но без тебя — боюсь больше.
Матвей обнял её, прижал к себе.
— Ничего не бойся. Я с тобой. Что бы ни случилось.
Она верила ему. Как себе. Как никому никогда.
Но деревня — она как прорва. Всё видит, всё знает, всё перетирает на своих посиделках. Кто-то из баб, ходивших в лес за валежником, заметил их на опушке. Кто-то из мужиков, возвращавшихся с охоты, видел, как они выходили из сторожки. Слухи поползли, как змеи, заползая в каждый дом, в каждую семью.
До Петра донесли быстро. Не со зла, а так — языки почесать, на беду чужую посмотреть. В сельском магазине, где мужики собирались после работы, кто-то хмыкнул:
— А Тонька-то твоя, Петро, гуляет. С тем, кормухинским, с Матвеем. В лесу их видали, в сторожке.
Петр побагровел, сжал кулаки, но смолчал. Выпил ещё, не глядя, и ушёл.
Домой пришёл поздно, злой, как чёрт. Тоня уже спала. Он ворвался в комнату, зажёг свет, сорвал с неё одеяло.
— Вставай, сучка!
Она вскочила, испуганная, прижимая руки к груди.
— Петя, ты чего? Что случилось?
— Ты ещё спрашиваешь? — заорал он. — С кем ты в лесу шляешься? С кормухинским этим? Думала, не узнаю?
Тоня побледнела. Отступила к стене.
— Петя, послушай...
— Заткнись! — Он схватил её за плечо, тряхнул так, что голова мотнулась. — Я тебя спрашиваю: ты с ним спала?
— Нет! — закричала она. — Ничего не было, мы просто...
— Врёшь! — он ударил её по лицу. Ладонью, наотмашь. Тоня вскрикнула, схватилась за щёку.
— Петя, не надо...
— Не надо? — глаза его налились кровью. — Ах ты сучка гулящая! Я тебя из грязи вытащил, замуж звал, а ты мне рога наставлять?
Он пнул её ногой — в бок, сильно, со всей дури. Тоня согнулась, упала на пол, застонала.
— Будешь знать, как с чужими шастать! — кричал он, нависая над ней. — Ещё раз увижу — убью! Поняла?
Она лежала на полу, свернувшись в комок, и молчала. Только всхлипывала тихо. Петр плюнул в её сторону и вышел, хлопнув дверью.
Всю ночь Тоня проплакала. Утром встала, посмотрела на себя в зеркало: синяк на скуле, под глазом, на теле — огромный кровоподтёк. Но больнее было внутри. Не от ударов — от предательства. От того, что тот, кому она обещана, оказался зверем.
Она оделась, накинула платок поглубже, чтобы скрыть синяки, и ушла. Не к Матвею — куда глаза глядят. Просто бродила по деревне, по околицам, не зная, что делать, как жить дальше.
А в это время в своей деревне Нюрка сходила с ума.
Слухи долетели и до неё. Как же — Матвей, её Матвей, которого она ждала два года, встречается с этой, с вертихвосткой березовской! Нюрка сначала не поверила, но когда услышала от трёх разных людей одно и то же, внутри у неё что-то оборвалось.
Она пришла к дому Кормухиных вечером. Матвей как раз колол дрова во дворе. Увидел её, отложил топор.
— Нюрка, ты чего?
Она подошла близко, смотрела на него горящими глазами.
— Правда? — спросила тихо. — Ты с той, с Тонькой?
Матвей вздохнул. Не стал отпираться.
— Правда, Нюр. Люблю я её.
— Любишь?! — закричала она. — А я? Я два года ждала, я бабке твоей помогала, я душу перед тобой раскрыла, а ты... ты променял меня на какую-то вертихвостку?!
— Нюрка, я тебе ничего не обещал, — твёрдо сказал Матвей. — Ты сама ждала, я не просил. И сердцу не прикажешь.
— Ах не просил?! — она кинулась на него, вцепилась ногтями в лицо, зацарапала. — Получай! Получай, гад!
Матвей отшатнулся, закрывая лицо, но она успела оставить глубокие царапины на щеке. Он схватил её за руки, оттащил.
— Одумайся, Нюрка! Что ты делаешь?
— Чтоб ты сдох! — кричала она, вырываясь. — И она чтоб сдохла! Ненавижу!
Василиса выскочила на крыльцо, запричитала, но Нюрка уже вырвалась и побежала прочь, рыдая на ходу.
— Господи, что ж это творится? — всплеснула руками Василиса. — Матвей, ты цел?
— Цел, баб, — он потрогал царапины, посмотрел на кровь на пальцах. — Пройдёт.
Но не прошло.
Вечером того же дня в деревню заявился Пётр.
Он пришёл не один — с ним были двое его дружков, здоровые, злые, навеселе. Остановились у дома Кормухиных. Пётр постучал кулаком в калитку.
— Выходи, Кормухин! Разговор есть!
Матвей вышел на крыльцо. Увидел компанию, понял — драки не миновать.
— Чего надо, Петро?
— Ты с моей невестой шастаешь? — Пётр шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Ты знаешь, что за это бывает?
— Она тебе не невеста больше, — спокойно сказал Матвей. — Она мне сказала, как ты её вчера.
Петр взбесился. Рванулся вперёд, замахнулся. Матвей уклонился, ответил. Завязалась драка. Сначала на кулаках — яростная, злая, без правил. Дружки Петра стояли в стороне, но не вмешивались — смотрели, как их заводила учит соперника.
Матвей был сильнее, хоть и уступал в весе. Он перехватил руку Петра, вывернул, ударил в челюсть. Пётр отлетел к забору, сплюнул кровь. Глаза его стали совсем бешеные.
Он сунул руку за пазуху и вытащил нож. Финка, длинная, острая, блеснула в свете уличного фонаря.
— Петро, брось! — крикнул один из дружков. — Не надо!
Но Пётр уже не слышал. Он кинулся на Матвея, размахивая ножом. Матвей увернулся, но лезвие полоснуло по руке — рубаха мгновенно намокла от крови. Он отскочил, пытаясь перехватить руку с ножом, но Пётр был быстрее в своей ярости.
— Получай, гад! — заорал он и с размаху воткнул нож Матвею в живот.
Мир замер.
Матвей застыл, глядя на рукоятку, торчащую из живота. Потом медленно осел на землю. Кровь хлынула тёмной, страшной струёй, заливая рубаху, траву, землю.
— Матвей! — закричала Василиса, выбегая из дома. — Матвеюшка!
Пётр стоял, глядя на свои руки, на нож, на кровь. Словно только сейчас понял, что натворил. Дружки его попятились, потом бросились наутёк.
— Ты... ты что наделал? — прошептал Пётр и тоже побежал. В темноту, в ночь, прочь от этого страшного двора.
Василиса упала на колени рядом с Матвеем. Прижимала руки к ране, пытаясь остановить кровь, но она текла, тёплая, липкая, заливая пальцы.
— Матвеюшка, сынок, не умирай, — причитала она. — Не смей, слышишь? Держись! Люди! Люди, помогите!
Соседи уже бежали со всех сторон. Кто-то кинулся звонить в район, вызывать скорую. Кто-то тащил бинты, простыни. Кто-то просто стоял и смотрел, крестясь.
Матвей лежал на земле, глядя в темнеющее небо. В глазах его уже мутилось, но он ещё видел звёзды, проступающие сквозь тучи. И думал о Тоне. О том, что не успел. О том, что не сказал самого главного.
— Тоня... — прошептал он одними губами. — Тоня...
А в это время в Березовке Тоня сидела у окна и смотрела на ту же самую ночь. Сердце её колотилось, ныло, предчувствовало беду. Она не знала, что случилось, но чувствовала: что-то страшное. Что-то непоправимое.
Она встала, накинула платок и вышла на крыльцо. Ветер качал голые ветви яблонь, где-то далеко лаяли собаки. И вдруг в тишине ночи ей почудился его голос:
— Тоня...
Она вздрогнула, прижала руку к сердцу.
— Матвей, — прошептала она. — Что с тобой?
Ответа не было. Только ветер гудел в трубе, только ночь смотрела на неё тысячами холодных звёзд.
А в деревне Кормухиных скорая всё не ехала. Дороги развезло, ночь, темень — где ж её взять, эту помощь. Василиса сидела на коленях в луже крови и молилась. Громко, в голос, не стесняясь слёз.
— Господи, спаси и сохрани! Господи, не забирай! Он же молодой, ему жить да жить! Господи, прости меня, окаянную, если из-за меня всё! Забери мою душу, только его оставь!
Матвей не отвечал. Лежал с закрытыми глазами, бледный, как полотно. Кровь всё текла, и силы оставляли его.
— Держись, Матвеюшка, — шептала бабка. — Скорая едет. Слышишь, едет уже.
Но скорая не ехала. А Матвей уходил. Тихо, медленно, необратимо.
Последнее, что он услышал, был бабкин плач. Последнее, что увидел — звёзды над головой. И образ Тони, её синие глаза, её улыбку.
— Я люблю тебя, — прошептал он, проваливаясь в темноту.
И темнота приняла его.
****
Скорую ждали три часа, которые показались Василисе вечностью. Она сидела на земле рядом с Матвеем, держала его за руку и молилась. Рука внука была холодной, пульс еле прощупывался, но она не отпускала, гладила, прижимала к груди.
— Только живи, Матвеюшка, — шептала она. — Только живи. Я всё за тебя отдам. И жизнь свою, и душу. Только живи.
Соседи принесли одеяла, укутали Матвея, подложили под голову подушку. Кто-то держал фонарь, кто-то бегал на дорогу — слушать, не едет ли машина. Ночь стояла холодная, звёздная, и где-то далеко, за лесом, выли собаки.
Когда наконец показались фары, Василиса чуть не лишилась чувств от облегчения. Скорая, грузная, разбитая деревенская полуторка, подпрыгивая на ухабах, подъехала к дому. Фельдшер — молодой парень в очках, совсем ещё мальчишка — выскочил с носилками, быстро осмотрел рану, покачал головой.
— Тяжёлый, бабуля. Очень тяжёлый. Но довезём, если по дороге не...
— Довезёте! — перебила Василиса властно. — Я с вами поеду. Не дам ему умереть.
Она села в машину, сжав холодную руку Матвея, и всю дорогу, все пятьдесят километров тряски по разбитой дороге, не отпускала её. Шептала молитвы, гладила его лоб, и слёзы капали на его бледное лицо.
В районной больнице Матвея сразу унесли в операционную. Василиса осталась в коридоре, на жёсткой деревянной скамье. Сидела и ждала. Час, два, три. Сестры сновали мимо, врачи выходили на минуту и снова исчезали за белыми дверями. Никто ничего не говорил.
А наутро, когда уже светало, дверь открылась и вышел хирург — усталый, с красными глазами.
— Бабушка? — спросил он.
Василиса вскочила, вцепилась в его халат.
— Жив? Жив, родимый?
— Жив, — улыбнулся врач устало. — Выкарабкается ваш парень. Крепкий, здоровый. Ещё немного — и поздно было бы, а так... поживёт. Месяц в больнице, потом домой. Следить только надо, чтоб не подорвался раньше времени.
Василиса осела на скамью, заплакала — уже от облегчения, от счастья.
— Спасибо тебе, сынок, — шептала она. — Спасибо, родной. Век не забуду.
Врач махнул рукой, мол, не за что, и ушёл. А Василиса так и просидела до утра, не в силах уйти, не в силах поверить, что самое страшное позади.
****
Тоня узнала о случившемся только утром. Прибежала соседка, тётка Глаша, ещё затемно застучала в окно.
— Тоня! Тоня, вставай! Беда!
Она выскочила на крыльцо в одной рубахе, накинув платок.
— Что? Что случилось?
— Матвея твоего порезали! Пётр ночью, с ножом... Увезли в район, в больницу. Говорят, еле живой.
Тоня покачнулась, схватилась за косяк. Земля ушла из-под ног.
— Живой? — прошептала она. — Он живой?
— Живой вроде, — ответила тётка Глаша. — Но тяжёлый. Езжай скорей, может, успеешь.
Тоня кинулась в дом, натянула первое попавшееся платье, сунула ноги в сапоги и побежала. Не пошла — побежала, как была, без шапки, без денег, без ничего. Пять километров до станции, потом поезд, потом ещё три километра до больницы. Она бежала и молилась. Впервые в жизни — по-настоящему, отчаянно, со слезами.
— Господи, спаси его! Господи, не забирай! Я всё отдам, только пусть живёт!
В больницу она влетела к вечеру. Нашла палату, дверь, и замерла на пороге. Матвей лежал на койке, бледный, перевязанный, с трубками в руках. Глаза его были закрыты.
Тоня шагнула, подошла, села на стул рядом. Взяла его руку, прижала к щеке.
— Матвей, — прошептала. — Матвеюшка... Я здесь. Я с тобой.
Он не открывал глаз, но пальцы его чуть дрогнули, сжали её руку. Жив. Чувствует.
Так и сидела она у его постели всю ночь. И следующую. И ещё три дня, пока он не пришёл в себя. Домой не ездила, боялась отойти хоть на минуту. Кормили её сестры, чаем поили, спала она тут же, на стуле, положив голову на его кровать.
На пятый день Матвей открыл глаза. Увидел её, улыбнулся слабо, еле заметно.
— Тоня... — прошептал он. — Ты здесь...
— Здесь, — она заплакала, уткнувшись лицом в его руку. — Здесь я. Никуда не уйду.
Он погладил её по голове — слабо, едва касаясь.
— Я думал, всё... конец. А ты... ты меня вытянула.
— Ты сам вытянулся, — сквозь слёзы улыбнулась она. — Сильный ты. Я знала.
С того дня она не отходила от него. Сестры уже привыкли, не гнали. Василиса приезжала, привозила бульоны, пирожки, сидела рядом, смотрела на них и крестилась. Всё налаживалось. Всё будет хорошо.
****
Петра арестовали на следующий же день. Он не прятался, пришёл домой, напился и ждал. Когда приехали, даже не сопротивлялся. Сидел на лавке, смотрел в одну точку и молчал.
— За что ты его? — спросил участковый, надевая наручники.
Пётр поднял глаза. В них была пустота.
— За дело, — сказал хрипло. — Нечего чужих невест трогать.
— Она тебе не невеста больше, — вздохнул участковый. — Сама заявление написала. Что бил ты её, что замуж не пойдёт. Так что не было у тебя никакой невесты. Была девушка, которую ты изуродовал.
Петра увели. В машине он сидел, уставившись в пол, и молчал. Только когда машина тронулась, спросил тихо:
— Жив он?
— Жив, — ответил конвоир. — Выжил.
Пётр закрыл глаза и больше не проронил ни слова до самого райотдела.
В деревне судили по-своему. Кто осуждал Петра, кто жалел. Но большинство говорили: сам виноват, нечего было с ножом кидаться. Посадят — туда и дорога.
Тоня написала заявление об отказе от брака. Мать её плакала, причитала, но дочь была непреклонна:
— Не пойду за него, мама. Лучше век одна, чем с таким. Он меня бил. А Матвей... Матвей за меня жизнь отдал.
Мать вздыхала, крестилась, но спорить не смела. Видела, что дочь не переделать.
****
Через месяц Матвея выписали. Он ещё был слаб, ходил с палочкой, но глаза горели живым огнём. Тоня приехала за ним, вместе с Василисой. Забрали его, привезли домой. Встречать вышла вся деревня — кто с радостью, кто с любопытством, кто с осуждением. Но Матвею было всё равно. Он смотрел на Тоню и видел только её.
Вечером, когда стемнело, они сидели на крыльце. Полкан, старый пёс, положил голову Матвею на колени и вздыхал во сне. Василиса хлопотала в доме, не мешала.
— Тоня, — сказал Матвей тихо. — Выходи за меня.
Она замерла, повернулась к нему. В темноте глаз её не было видно, только блестели слёзы.
— Ты серьёзно?
— Серьёзней некуда. Я чуть не умер там, на земле. И последняя мысль была — о тебе. Что не успел, не сказал, не обнял. Больше тянуть не хочу.
Она прижалась к нему, обняла крепко-крепко.
— Да, — прошептала. — Да, Матвей. Я согласна.
Над ними висели звёзды, те же самые, что светили в ту страшную ночь. Теперь они светили иначе — мягко, ласково, обещая счастье.
***
Свадьбу сыграли через месяц, в ноябре. Осень уже совсем ушла, выпал первый снег, и деревня стояла белая, чистая, будто невеста. Тоня надела простое белое платье, которое сшила себе сама, с помощью Василисы. В волосы вплели живые цветы — последние хризантемы из бабкиного палисадника.
Гуляли всем селом. Даже те, кто осуждал, пришли — не могли не прийти. Столы накрыли прямо на улице, под навесами, поставили печки-буржуйки, чтобы гости не мёрзли. Играла гармонь, пели песни, пили самогон и брагу.
Кочерыжка, Медведь и Сом — верные друзья — сидели за отдельным столом и горланили частушки. Василиса плакала от счастья, утирая слёзы кончиком платка. Тоня сияла, глядя на своего Матвея, а он не мог на неё наглядеться.
— Горько! — кричали гости. — Горько!
Матвей целовал Тоню, и все хлопали, свистели, топали ногами.
А потом, когда вечер уже перевалил за полночь и самые стойкие гости ещё танцевали под гармонь, к столу подошла Нюрка.
Она была бледная, осунувшаяся, в старом платке, накинутом поверх пальто. Подошла и остановилась напротив молодых.
Гул стих. Все обернулись, замерли, ждали. Кто-то охнул, кто-то перекрестился.
— Матвей, — сказала Нюрка тихо. — Тоня. Можно вас на пару слов?
Матвей встал, подал руку Тоне. Они вышли из-за стола, подошли к ней.
— Говори, Нюр, — сказал Матвей спокойно.
Нюрка опустилась на колени прямо в снег. Прямо в белый, чистый, только что выпавший снег.
— Простите меня, — сказала она, и голос её дрожал. — Дура я была. Бешеная. Из-за меня всё... Если бы я тогда не набросилась, не наговорила... может, ничего бы и не было. Пётр бы не узнал, не пришёл... Простите, люди добрые. Прости, Матвей. Прости, Тоня.
Она заплакала, уткнувшись лицом в ладони. Плечи её тряслись.
Тоня шагнула к ней, наклонилась, подняла.
— Встань, — сказала она мягко. — Встань, Нюра. Холодно ведь.
— Не встану, пока не простите, — всхлипывала Нюрка.
— Прощаем, — ответила Тоня и посмотрела на Матвея. Тот кивнул.
— Прощаем, Нюр, — сказал он. — Ты не со зла. От любви всё было. А любовь — она не злая, она просто... такая. Без ума.
Нюрка поднялась, шатаясь. Тоня обняла её, прижала к себе.
— Иди к столу, — сказала она. — Садись с нами. Выпей за наше счастье.
Нюрка вытерла слёзы, посмотрела на неё с благодарностью.
— Спасибо, — прошептала. — Спасибо вам.
Она села за стол, взяла рюмку, выпила до дна. И впервые за долгое время улыбнулась.
А гармонь заиграла снова, гости зашумели, и жизнь пошла дальше. Свадьба продолжалась до самого утра, и даже когда первые лучи солнца окрасили снег в розовый цвет, самые стойкие ещё сидели за столами, пели песни и желали молодым счастья.
Василиса, утомлённая, но счастливая, сидела на крыльце и смотрела на них — на Матвея, на Тоню, на гостей. И думала: «Всё правильно. Всё так, как должно быть. Катерина, внученька, ты видишь? Сын твой счастлив. И я скоро к тебе приду, расскажу всё. А пока... пока поживу ещё. Посмотрю на внуков, понянчу правнуков. Поживу».
Снег падал на землю, укрывая её белым, чистым одеялом. Заметал следы прошлых бед, прошлых обид, прошлых ошибок. Начиналась новая жизнь. Для Матвея и Тони. Для всех, кто был рядом. Для деревни, которая пережила эту страшную историю и стала чуточку мудрее.
А в небе над крыльцом зажглась первая утренняя звезда. Яркая, чистая, обещающая счастье.
. Конец.