РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Осенью, когда Матвею пошёл восемнадцатый, Василиса собрала его в район.
Учиться на механизатора.
Сама и поехала с ним — хлопотать, устраивать, договариваться. Вернулась уставшая, но довольная: определили парня в училище, с общежитием, с формой, с нормальной стипендией.
— Ты там, Матвей, не балуй, — наставляла она на прощание. — Учись хорошо.
Люди из района приедут, технику дадут. Будешь на тракторе работать — заживём.
Матвей кивал, улыбался, но в глазах его стояла тревога.
Первый раз он уезжал из дома надолго. Первый раз оставлял бабку одну, с хозяйством, с Зорькой, с Полканом.
А как она одна управится? Старая уже, ноги болят, спина.
— Ты не думай, — говорила Василиса, будто читая его мысли.
— Соседи помогут, тётка Глаша забежит. И Нюрка обещала приходить, корову подоить, кур покормить.
Не бросят.
При упоминании Нюрки Матвей чуть заметно поморщился, но ничего не сказал.
В районном училище всё было чужое. Люди другие, говор другой, порядки другие.
Матвей первое время ходил как в воду опущенный, но быстро освоился.
Техника ему давалась легко — он чувствовал машину, как живую. Преподаватели удивлялись: парень из деревни, а схватывает всё на лету.
И руки у него золотые: мог и мотор разобрать, и собрать, и неисправность найти с закрытыми глазами.
— Кормухин, ты, случаем, не инженером родился? — шутил мастер.
— Нет, — серьёзно отвечал Матвей. — Я крестьянином. А крестьянин всё должен уметь.
Домой он приезжал на выходные, когда отпускали.
Садился на попутку и трясся пятьдесят километров по разбитой дороге, чтобы к вечеру субботы быть дома.
Василиса встречала его со слезами на глазах, обнимала, тискала, будто не виделись год.
А он отстранялся, смущаясь, и сразу шёл во двор — проведать Зорьку, Полкана, кур, гусей.
Всё проверить, всё поправить, всё сделать, чтобы бабке легче было.
Нюрка действительно помогала. Приходила каждое утро и каждый вечер, доила корову, задавала корм, проверяла воду.
Матвей заставал её часто во дворе, в стареньком платке, с ведром в руках. Она смущалась, краснела, опускала глаза, но от помощи не отказывалась.
— Спасибо тебе, Нюр, — говорил он. — Выручаешь.
— Да не за что, — отвечала она тихо. — Я ж понимаю, бабке одной тяжело.
Он смотрел на неё и видел: ждёт чего-то. Словно надеется, что он заметит, что она не просто помощница, а больше.
Но Матвей молчал.
Не потому, что не видел. Видел. Но что-то держало, не пускало. Может, та самая тёмная глубина, что просыпалась в нём иногда и шептала: не твоё, не трогай, не для тебя она.
А потом он увидел Тоню.
Это случилось весной, на районных соревнованиях механизаторов. Матвей выступал от училища, показывал класс в пахоте.
Трактор в его руках шёл ровно, как по нитке, борозда ложилась к борозде, и судьи только головами качали.
После соревнований был концерт в клубе.
Матвей пришёл туда с ребятами из училища, стоял в проходе, смотрел на сцену.
И тут вышла она.
Девушка в простом ситцевом платье, с длинной русой косой, перекинутой через плечо.
Глаза у неё были такие синие, что казались не настоящими — васильковыми, глубокими, как омут. Она пела что-то народное, про любовь, про реченьку, и голос её лился чисто, прозрачно, забирая душу.
Матвей замер. Смотрел, не отрываясь, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.
Рядом что-то говорили друзья, хлопали, свистели, а он ничего не слышал. Он видел только её.
Только эти синие глаза, только эту улыбку, только эту тонкую фигурку на сцене.
После концерта он пробрался за кулисы. Нашёл её. Она стояла у зеркала, поправляла косу, и кто-то из своих, местных, крутился рядом.
— Девушка, — сказал Матвей, и голос его дрогнул. — Можно вас?
Она обернулась, посмотрела на него — высокого, красивого, с серыми глазами, в которых горел живой огонь. И улыбнулась.
— Можно. А вы кто?
— Матвей я. Кормухин. Из училища. Механизатор.
— Тоня, — ответила она. — А я из соседнего села, из Березовки. Пою вот.
Он хотел ещё что-то сказать, но тут подошёл парень. Высокий, плечистый, в новой рубахе, с самодовольным лицом.
Положил руку Тоне на плечо.
— Тоня, пойдём, проводить надо.
— Это Пётр, — сказала Тоня, чуть заметно поморщившись.
— Жених мой.
Матвей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Смотрел на этого Петра и видел: богатый, из крепкой семьи, при деньгах.
И помолвлен.
Уже помолвлен.
— Понятно, — сказал он тихо. — Спасибо за песню. Красиво пели.
И ушёл, не дожидаясь ответа.
Всю дорогу до общежития он молчал. Друзья пытались расспрашивать, шутить, но он отмахивался. Лёг на койку, уставился в потолок и пролежал так до утра. А утром встал, умылся холодной водой и пошёл на занятия. Как ни в чём не бывало.
Но образ Тони — синеглазой, тонкой, с длинной косой — не уходил. Стоял перед глазами днём и ночью. Матвей злился на себя, гнал эти мысли, но ничего не мог поделать. Впервые в жизни он встретил девушку, от которой сердце заходилось. И впервые в жизни эта девушка была не для него.
В конце мая, когда учёба закончилась и Матвей получил корочки механизатора, он вернулся домой. Насовсем.
Василиса ждала его с блинами.
С утра она затопила печь, замесила тесто, и к полудню изба наполнилась тем самым запахом, который Матвей помнил с детства — запахом детства, тепла, дома. Блины получались тонкие, кружевные, румяные
. Василиса смазывала их маслом, складывала стопкой, и они таяли во рту.
— Садись, Матвеюшка, — суетилась она. — С пылу, с жару. С мёдом, со сметаной. Ешь, силы нужны.
Матвей ел и улыбался
. Дома было хорошо. Бабка рядом, Полкан под столом тычется носом в колени, которого он иногда баловал, Зорька мычит во дворе, куры квохчут.
Своё, родное.
Василиса присела напротив, подперла щеку рукой, смотрела на него. Любовалась.
Вырос внучек, красавец.
Диплом получил, механизатор теперь. Пора и о семье думать.
— Матвей, — начала она осторожно. — Ты как на Нюрку смотришь?
Он замер с блином в руке.
— В смысле?
— В прямом. Девка она хорошая, добрая, работящая. К нам который месяц ходит, помогает. Не чужая уже. Да и ты ей, вижу, небезразличен.
Может, подумать вам?
Матвей положил блин на тарелку. Вздохнул.
— Баб, Нюрка хорошая. Правда.
Но... не моё это.
— А что твоё? — насторожилась Василиса. — Или есть кто?
Он помолчал. Потом сказал тихо:
— Есть одна. Из соседнего села, из Березовки.
Тоня зовут. Красивая, синеглазая, поёт хорошо.
— Ну так и что? — оживилась Василиса. — Сватай!
Чего тянуть?
— Помолвлена она, баб.
С Петром, из зажиточных.
У них всё решено.
Василиса осеклась. Помолвлена — это серьёзно.
В деревне помолвку не нарушают, грех.
— А она сама? — спросила осторожно. — Как она к тебе?
— Не знаю, — честно признался Матвей. — Видел её один раз. Но глаз не могу забыть.
Василиса вздохнула. Подвинула ему тарелку с блинами.
— Ешь давай. А там видно будет. Может, и не судьба. Может, другая встретится.
— Может, — согласился Матвей, но в голосе его не было уверенности.
День пролетел незаметно.
Матвей управлялся по хозяйству, чинил забор, колол дрова, доил Зорьку.
Вечером пришла Нюрка — как обычно, проверить, всё ли в порядке. Увидела Матвея, обрадовалась, засмущалась.
Он был с ней приветлив, но сдержан. Ничего такого, что могло бы дать надежду.
Нюрка ушла расстроенная.
Василиса видела это, но ничего не сказала.
Сердце болело за обоих, но чужая душа — потёмки.
****
А через неделю пришла повестка.
Почтальонша, Нюркина мать, принесла её под вечер.
Протянула Матвею конверт, и руки у неё дрожали.
— Из военкомата, Матвей. Забирай.
Он взял, распечатал, прочитал.
Лицо его осталось спокойным, только желваки заходили на скулах.
— Чего там? — спросила Василиса, хотя уже всё поняла.
— В армию, баб. Призывают. Через месяц явиться.
Василиса охнула и схватилась за сердце. Опустилась на лавку, заморгала часто-часто, сдерживая слёзы.
— Господи... Да ты ж только вернулся... Да как же...
Матвей подошёл, сел рядом, обнял её за плечи.
— Ничего, баб. Отслужу — вернусь. Два года всего. Пролетят — не заметишь.
— Два года, — прошептала Василиса. — Да я ж без тебя...
Да как же хозяйство? Зорька? Полкан?
— Нюрка поможет. Она не бросит.
И соседи.
Он говорил спокойно, уверенно, но внутри у него всё клокотало.
Армия. Два года.
Два года не видеть бабку, не сидеть на крыльце вечерами, не слушать, как мычит Зорька, не гладить Полкана.
И Тоня... Её он, наверное, больше никогда не увидит.
За два года она выйдет замуж за своего Петра, нарожает детей, и забудет, что был когда-то на свете парень Матвей Кормухин, что смотрел на неё с обожанием за кулисами районного ДК.
Ночью он не спал.
Сидел на крыльце, курил — редко, только когда совсем невмоготу. Полкан лежал рядом, положил голову ему на колени, вздыхал во сне. Луна висела над лесом, круглая, жёлтая, как блин бабкин. Тишина стояла такая, что слышно было, как дышит земля.
— Что ж ты, жизнь, — прошептал Матвей в темноту. — Всё не по-людски. Всё наперекосяк.
Где-то далеко, за лесом, за рекой, за полями, спала Тоня. Может, видела сны. Может, думала о нём. А может, и нет. Какая разница? У неё своя дорога, у него — своя. И дороги эти, похоже, никогда не пересекутся.
***
Утром он встал, умылся, позавтракал блинами, которые Василиса напекла снова, будто надеялась откормить его на год вперёд.
И пошёл в сельсовет — отмечать повестку. По дороге встретил Нюрку. Она стояла у калитки, смотрела на него заплаканными глазами.
— Правда, что в армию? — спросила тихо.
— Правда, — ответил он.
— Я буду ждать, — сказала она и отвернулась, чтобы он не видел её слёз.
Матвей хотел что-то ответить, но не нашёл слов.
Просто пошёл дальше. А на душе было муторно, тоскливо и горько. Потому что он знал: Нюрка будет ждать.
А он не знал, хочет ли он сам этого
. И чего он вообще ждёт от этой жизни.
Вечером, когда стемнело, он пошёл в Березовку.
Просто так.
Посмотреть на дом, где живёт Тоня.
Он нашёл её дом — на краю села, большой, крепкий, с резными наличниками.
В окнах горел свет.
Матвей остановился у калитки, смотрел, как за занавесками мелькают тени. Вот она, наверное, ужинает с родителями, с женихом своим Петром.
Смеётся, разговаривает, строит планы на будущее. Будущее, в котором ему нет места.
Он постоял минуту, другую. Потом развернулся и пошёл обратно.
Всю дорогу до дома он думал о Тоне.
Дома его ждала Василиса. Сидела на крыльце, кутаясь в платок, хотя ночь была тёплая.
— Ходил? — спросила она.
Вздохнул , взглянув на неё.
— Ходил, — ответил он.
— Увидел?
— Нет. Свет горел только.
Василиса вздохнула, подвинулась, освобождая место рядом. Он сел. Полкан тут же приполз, уткнулся мордой в ноги.
— Ты это, Матвей, — сказала Василиса тихо. — Ты не убивайся. Судьба — она, как дорога.
Не знаешь, куда выведет.
Может, всё ещё образуется. А может, и нет. Но жить надо.
Жить, а не маяться.
— Знаю, баб, — ответил он. — Знаю.
Они сидели до самой полуночи. Смотрели на звёзды, слушали, как за рекой поют соловьи. И молчали. Каждый о своём. Но вместе. Потому что вместе легче. Потому что вместе не так страшно ждать неизвестности.
***
А через месяц Матвей ушёл в армию.
Провожала его все друзья.
Василиса плакала, утирая слёзы кончиком платка. Нюрка стояла в стороне, кусала губы, чтобы не разреветься. Друзья — Кочерыжка, Медведь, Сом — обнимали по очереди, хлопали по спине, обещали писать.
— Ты там не пропадай, — говорил Лёнька. — Вернёшься — встретим.
— Вернусь, — пообещал Матвей.
Он оглянулся на прощание. Посмотрел на дом, на крыльцо, где столько вечеров просидел с бабкой, на старую ветлу в конце огорода, на Полкана, который смотрел на него грустными глазами и не понимал, почему хозяин уходит. Потом сел в попутку и уехал до района, где место сбора.
А Василиса долго стояла у калитки и смотрела вслед, пока пыль не осела на дороге.
И молилась. Впервые за долгое время — не о прощении, а о сохранении. О том, чтобы вернулся. Чтобы живой, здоровый, целый. Чтобы снова сидеть с ним на крыльце вечерами, слушать, как он рассказывает про свою жизнь, и печь ему блины.
— Господи, сохрани, — шептала она. — Господи, сбереги. Больше ничего не прошу. Только его. Только Матвея.
****
Служба Матвея началась с эшелона, который увозил его на восток.
Трое суток грохотали колёса, за окном мелькали леса, поля, полустанки с одинокими фонарями, и Матвей всё смотрел в эту бесконечную даль, пытаясь запомнить каждую мелочь, словно прощаясь с прежней жизнью.
Природа за окном менялась: берёзовые рощи сменялись ельниками, поля — перелесками, редкие деревеньки — такими же редкими городами с трубами и многоэтажками.
Где-то за Уралом пошли сопки, поросшие чахлым лесом, и Матвей впервые увидел, как огромна земля, по которой он едет.
Дома, в деревне, мир казался большим, но понятным: лес, поле, речка, соседнее село. А здесь — бескрайние просторы, и в каждом из них живут свои люди, со своей жизнью, своими заботами.
И никому из них нет дела до парня Матвея Кормухина, который сидит у окна теплушки и смотрит на проплывающие мимо берёзы.
****
В часть он попал глубокой ночью. Встречали хмурые сержанты, быстро построили, развели по казармам. Матвей лёг на койку, пахнущую казённым бельём и чужими снами, и долго не мог уснуть.
Смотрел в потолок, слушал дыхание сорока таких же, как он, пацанов, и думал о доме. О бабке. О Нюрке, которая обещала ждать. О Тоне — той, синеглазой, чей образ он увёз с собой, как иконку.
Первый месяц был самым тяжёлым. Учебка, муштра, подъёмы в шесть утра, отбои в десять вечера.
Бегом, строем, с песней. На стрельбище, в наряды, в караулы. Матвей втягивался тяжело — деревенская закалка помогала, но тоска по дому сосала под ложечкой. Особенно по ночам, когда за окнами казармы выла вьюга или, наоборот, светила луна, такая же, как над их деревней.
Он писал письма. Василисе — каждую неделю, ровным, аккуратным почерком. Писал, что служба идёт хорошо, что кормят нормально, что командиры не обижают, что скоро придёт первое денежное довольствие, и он вышлет его домой. О том, что тоскует, не писал. Зачем бабку расстраивать? Ей и так тяжело.
Василиса отвечала редко — писать не умела, плохо и с ошибками , а просила соседок.
Но когда приходили её письма, Матвей перечитывал их по многу раз, разбирая каракули чужих рук, за которыми угадывался бабкин голос. «Зорька здорова, доится хорошо. Полкан скучает, всё на дорогу смотрит. Нюрка каждый день приходит, помогает. Спасибо ей, добрая девка. Береги себя, сынок. Молись. Я за тебя молюсь».
Природа в тех краях, где служил Матвей, была суровой. Зимой — морозы до сорока, ветер пронизывающий, степь, покрытая снегом, как белым саваном. Летом — жара, суховеи, пыль, от которой спасу нет. Матвей привык. Деревенская закалка помогала. Но иногда, в минуты затишья, он уходил за территорию части, садился на пригорке и смотрел на бескрайнюю степь. Она напоминала ему море — такое же бескрайнее, такое же чужое. И в этом море он был один, маленький, затерянный, как песчинка.
Мысли его текли медленно, как река в половодье. О жизни, о судьбе, о том, что ждёт его впереди. Вспоминал отца, которого не знал. Мать, которую не помнил. Бабку, которая заменила ему всех. И ту странную глубину, что просыпалась в нём иногда — особенно здесь, вдали от дома. Казалось, что в этой степи, под этим бескрайним небом, он слышит что-то, чего не слышат другие. Голоса. Шёпоты. Зов.
Он отмахивался, вставал и шёл в казарму. Смешивался с толпой таких же солдат, шутил, смеялся, играл в домино.
****
В деревне тем временем шла своя жизнь. Василиса вставала затемно, топила печь, доила Зорьку, кормила кур и гусей, задавала корм Полкану. Пёс совсем состарился, еле ходил, но каждое утро подползал к калитке и смотрел на дорогу — туда, где в последний раз видел хозяина.
— Ждёшь, Полканушка? — спрашивала Василиса, присаживаясь рядом. — Жди, родимый. Скоро вернётся.
Пёс вздыхал, клал голову на лапы и снова смотрел на дорогу. Глаза у него были мутные, старые, но в них светилась такая преданность, что у Василисы сердце щемило.
Нюрка приходила каждый день. Утром, перед работой, и вечером, после. Помогала по хозяйству: носила воду, колола дрова, полола грядки, стирала. Василиса сначала отнекивалась, мол, сама справлюсь, не маленькая. Но Нюрка только качала головой:
— Баб Василиса, я ж обещала Матвею. И вам помочь хочу. Не гоните.
Василиса и не гнала. Присматривалась к девке, и сердце её оттаивало. Нюрка была тихая, скромная, работящая. В доме всё делала споро, с душой. С бабкой разговаривала уважительно, в глаза смотрела честно. И видно было, что ждёт Матвея не просто так, а всем сердцем.
По вечерам они сидели на крыльце. Нюрка вязала носки — Матвею, в армию, — а Василиса рассказывала ей про Катерину. Впервые за много лет она говорила о внучке не с болью, а с тихой грустью. Рассказывала, какая та была в детстве, как пела, как помогала по дому, как любила цветы.
— На неё ты похожа, — сказала однажды Василиса, глядя на Нюрку. — Не лицом, а душой. Такая же добрая.
Нюрка краснела, опускала глаза и молчала. А Василиса вздыхала и думала: «Хорошая бы жена ему была. Если дождётся. Если судьба повернётся».
Природа тем летом стояла благодатная. Дожди выпадали вовремя, трава росла высокая, сочная. В лесу полно грибов, ягод. Нюрка с Василисой ходили в лес, собирали, сушили, солили, варили варенье. Матвею потом посылку отправят, пусть знает, что дома о нём помнят, ждут.
Осень пришла тихая, золотая. Берёзы во дворе облетали, устилая землю жёлтым ковром. Полкан лежал на этом ковре, грел старые кости на последнем солнышке и смотрел на дорогу. Василиса выходила на крыльцо, смотрела на лес, на небо, на улетающих журавлей и думала о Матвее. Где он сейчас? Что с ним? Тепло ли одет? Сыт ли?
Она доставала его письма, перечитывала по складам, хотя уже знала наизусть. И плакала. Не от горя — от любви. От той огромной, всепоглощающей любви, которую чувствует старая бабка к единственному внуку.
Нюрка приходила, садилась рядом, обнимала её за плечи.
— Не плачьте, баб Василиса. Вернётся. Я знаю.
— Откуда знаешь? — всхлипывала Василиса.
— Сердце чувствует, — отвечала Нюрка. — Он сильный.
Зимой стало тяжелее. Морозы стояли лютые, снега намело по самые окна. Василиса с трудом управлялась с хозяйством: и дров натаскать, и воды принести, и корову обиходить. Нюрка приходила теперь не каждый день — дорогу заметало, — но как только появлялась возможность, пробивалась через сугробы.
Однажды, в крещенские морозы, она пришла вечером, вся заледеневшая, в сосульках на платке.
— Ты что, с ума сошла? — всплеснула руками Василиса. — В такую стужу!
— А как же вы? — Нюрка разматывала платок, дыша на озябшие руки.
Василиса смотрела на неё и видела: в этой девке, худенькой, замёрзшей, с синими от холода губами, живёт такая сила, что никакие морозы не страшны. Сила любви. К её Матвею.
— Иди к печке, — сказала она растроганно. — Грейся. Сейчас чаю налью, с малиной.
Они сидели у печки, пили чай, слушали, как завывает вьюга за окном. Полкан дремал у ног, изредка вздрагивая во сне. В избе было тепло, пахло хлебом и сушёными травами.
— Нюр, — спросила она осторожно. — А ты как думаешь, Матвей... Он думает о тебе?
Нюрка замерла с кружкой в руках. Помолчала. Потом ответила тихо:
— Не знаю, баб Василиса. Я ему писала пару раз. Он отвечает коротко, спасибо за помощь, низкий поклон. Про чувства ни слова.
— А ты?
— А я и не жду слов, — улыбнулась Нюрка грустно.
— Я просто жду.
Может, и не меня хочет.
Может, другую. Но я дождусь.
А там видно будет.
Василиса вздохнула. Хотела сказать что-то про Тоню, про ту, синеглазую, но промолчала. Зачем? Не её это дело. Молодые сами разберутся.
****
Весна пришла шумная, быстрая. Снег таял, бежали ручьи, набухали почки на деревьях. Природа просыпалась после зимнего сна, и вместе с ней просыпалась надежда. Матвей писал, что служба идёт к концу, что через полгода дембель, что скоро увидимся.
Василиса читала эти письма и плакала от счастья. Нюрка перечитывала их по нескольку раз, вглядываясь в каждое слово, пытаясь угадать, что между строк.
Лето тянулось медленно, как патока. Дни стояли жаркие, душные. Нюрка с Василисой управлялись по хозяйству, заготавливали сено, пололи огороды. Вечерами сидели на крыльце, слушали соловьёв, считали звёзды.
— Скоро, — шептала Нюрка в темноту. — Скоро.
И словно в ответ, откуда-то издалека доносился гул поезда. Он шёл через степь, через леса, приближаясь к их маленькой станции. Но пока это был не тот поезд.
***
Август в тот год выдался на удивление тихий, тёплый, по-бабьи ласковый. Василиса всё чаще замечала, что Нюрка стала какая-то сама не своя: то улыбается без причины, то вздыхает, то подолгу смотрит на дорогу.
— Чего ты? — спрашивала Василиса.
— Ничего, — отмахивалась Нюрка. — Так. Задумалась.
А сама считала дни. Два года почти прошло. Осталось каких-то два месяца, неделя, день... Скоро, совсем скоро.
И вот в один из таких дней, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени легли поперёк улицы, Полкан вдруг поднял голову, насторожил уши и заскулил. Тихо, жалобно, как щенок.
— Ты чего, Полканушка? — удивилась Василиса.
Но пёс уже ковылял к калитке, волоча больные лапы. Скулил, царапал дверцу, смотрел на дорогу.
Василиса вышла за ним. Вгляделась в даль, туда, где дорога сворачивала к лесу. Никого не было. Только пыль клубилась от ветра.
А через час, когда совсем стемнело, на пороге появился он.
Матвей.
Он стоял в проёме двери — высокий, возмужавший, в солдатской форме, с вещмешком за плечами. Лицо обветренное, похудевшее, но глаза — серые, родные, с тем самым огоньком, который Василиса помнила с детства.
— Здравствуй, баб, — сказал он тихо.
Василиса охнула и кинулась к нему. Обняла, прижалась, заплакала навзрыд, как не плакала много лет.
— Матвеюшка... Родной ты мой... Вернулся... Дождалась...
Он обнял её, прижал к себе, погладил по седой голове.
— Дождалась, баб. Я же обещал.
За его спиной, в дверях, стояла Нюрка.
Она прибежала, как только увидела, что к дому кто-то идёт. Стояла, смотрела на него, и слёзы текли по щекам, а она даже не вытирала их.
Матвей отпустил бабку, повернулся к Нюрке. Посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом.
— Здравствуй, Нюра, — сказал он просто.
— Здравствуй, Матвей, — ответила она чуть слышно.
Он шагнул к ней, взял за руку, притянул к себе и обнял.
Крепко, как родную.
— Спасибо тебе, — прошептал он ей в ухо. — Спасибо, что ждала. Что бабку не бросила. Что дом сберегла.
Нюрка уткнулась лицом ему в грудь и заплакала уже в голос.
От счастья. От того, что дождалась. От того, что он здесь, живой, родной, и обнимает её, и говорит спасибо.
А Полкан сидел у ног, смотрел на хозяина и скулил от радости, и хвост его, старый, облезлый, ходил ходуном, выбивая дробь по земле.
Василиса смотрела на них и улыбалась сквозь слёзы. Всё правильно. Всё так, как должно быть. Жизнь продолжается. А значит, и надежда есть. На всё. На счастье. На любовь. На то, что будет дальше.
За окнами шумел ветер, качал верхушки берёз, и где-то далеко, за лесом, за полями, за рекой, пел соловей. Прощаясь с летом. Встречая осень. И новую жизнь, которая только начиналась для всех них.
. Продолжение следует.
Глава 4