1950 год
Лида Перепёлкина шла домой с тяжёлыми сумками. Лицо её выражало усталость, некую обречённость и тоску, хотя, казалось бы со стороны, что жизнь женщины была вполне счастливой – верный непьющий муж, здоровые и послушные дети, рабочий коллектив, который её уважает и ценит.
Детей всего двое – девятилетний Слава, что родился ещё до начапла Великой Отечественнной войны и малой Женя, которому не было ещё и пяти лет.
Работа у Лиды, недалеко от дома, что очень удобно. Другие вон, порой часами добираются – кто пешком, кто на грузовике, а барак, где Перепёлкины живут – он буквально в двух шагах от завода, где работает заслуженная труженица Лидия Алексеевна.
Две комнаты в бараке семья получила как раз от завода. Казалось бы, неудобно обитать на крохотных квадратных метрах, когда вся жизнь у соседей на виду, но соседи у Перепёлкиных хорошие.
Есть добрая баба Груня, готовая посидеть с чужими детьми. Вот уж сердечная бабуля – нет для неё чужих ребятишек! Малых приголубит, покормит и убаюкает, а тех, что постарше, делом займёт. Книжку сунет почитать, интересное, что расскажет о своей непростой жизни.
И другие соседи по бараку как на подбор люди хорошие. И выручат, и пожалеют, и порадуются за близких.
Шла Лида домой, опустив плечи и в глазах её была такая тоска, что незнакомым прохожим, глядевшим на неё, пришла бы мысль в голову, что судьба у женщины непростая. Вдова, наверное, она, а может быть, семья большая, что забот невпроворот.
Или свекровь-злодейка поедом ест, жизни не даёт. А, может быть, муж пьяница? Заливает за воротник, а потом колотит несчастную.
Но всё было не так. Борис Перепёлкин ни капли спиртного в рот не брал, и вообще мужиком был работящим. Жену пальцем не трогал, ни одного бранного слова за всю жизнь ей не сказал. Сыновей не гонял, а коли расшалились, хватало тяжёлого отцовского взгляда, чтобы приструнить негодников в один миг.
Лида пришла домой и увидела, что Борис уже спит. Так и вздохнула с облегчением, плечи расправила, и улыбка на лице появилась. Схватила те же тяжёлые сумки и на общую кухню бегом – ужин и обед на завтра готовить.
- Сияешь, - заметила баба Груня, встретив соседку на кухне, - а Борька-то дома. Спит, небось?
- Спит, баб Грунь, - кивнула Лида и начала проворно чистить овощи на борщ.
- Хорошая ты хозяйка, Лидочка, - улыбнулась соседка, - в руках всё спорится. Когда суп варишь, слюнки текут.
- Так налью вам супца, когда готов будет!
- Ох, спасибо тебе, родная!
Похвалив Лиду, баба Груня замолчала. Вертелись кое-какие слова у неё на языке, да не знала старушка, стоит ли такое говорить. Видела она, в чём беда её молодой соседки, хотя и бедой такое не назовёшь. Глупость даже.
- Ох, Лидок, Лидок, бедная ты моя, - не выдержала вскоре баба Груня, - хорошая же баба, добрая, весёлая, хозяйственная. И характер лёгкий.
- Да чего ж бедная-то, баб Грунь? Всё у меня хорошо, не жалуюсь.
- Да, вижу, родненькая. А как же на такое пожалуешься? Не бьёт-не пьёт, с другими не таскается. Казалось бы, золото, а не мужик.
- Так и есть, золото. У половины работниц на заводе и вовсе никакого нет после войны. А у кого-то гулящие или пьяницы, мало таких, как мой Боря.
Хотя Лида и защищала мужа, даже по голосу было понятно, что говорила она неискренне. То есть головой-то верила, что с супругом ей повезло, а затравленный взгляд выдавал невыразимую тяжесть, что придавливала душу неподъёмным грузом.
- В том-то и беда, доченька, что не такой, - с пониманием кивнула Груня, - на пьяницу все волком глядят, и тебя пожалеют. Вот, мол, муж такой-сякой. Был бы гулякой, тоже дружно бы осудили. А ты посмей пожаловаться, ещё и виноватой будешь. С жиру бесишься, так и скажут. И не встретишь ты ни жалости, ни понимания.
Ах, знала бы баба Груня, как её слова были важны для Лиды. Много лет не умела она справиться со своим грузом, который ощущала в присутствии Бориса. Как хотелось поделиться ей своей печалью, понимание встретить. Лишь однажды посмела она пожаловаться матери. То было в далёкие времена, когда родился Славка.
- Вот бессовестная! – возмутилась тогда мать. – Не такие глаза у него, поглядите-ка вы на неё! Тебе Борька слова худого ни сказал, а ты лицо воротишь.
- Да не ворочу я, мам, просто тяжело мне очень. Вижу его, и в животе всё сводит.
- Молока после рыбы не ешь, вот и не будет сводить!
- Не о том я, мам, неужто, не понимаешь?
- И понимать не хочу! Меня твой отец колотил, чуть, что не по его было, и то не смела жаловаться. А когда суп пересолила, ночь в хлеву ночевала. Хотя мороз был!
- Как же это, матушка? Неужто, из-за супа?
- Из-за супа! Он обругал меня, сказал, есть невозможно, а я ответила, мол, не нравится, ходи голодный. Вот он меня за порог, в чём мать родила, и лишь наутро впустил.
- Мам, да как мог отец так с тобой?
- Вот такой горячий по молодости был. Сейчас-то ласковый, как ягнёночек. Выпьет, и храпит себе спокойно, меня не трогает. А тебе тут Бориска, видите ли, не угодил.
- Ты будто не слышишь меня. Только он за дверь, мне жить сразу легче. А как к дому подходит, худо становится. Взглянет, нахмурится, и сразу сил нет дышать.
- Слушать не желаю! Сама замуж за него вышла!
- Так это вы с отцом и выдали. Толкали меня к нему, и метаний моих не замечали!
Мать тогда отмахнулась от дочери. Больше Лида с ней таких разговоров не заводила. Да женщина и сама понимала, что Борис по общим меркам замечательный муж. А уж после войны, когда мужиков мало осталось, так и вовсе подарок судьбы.
Но до чего тяжёлым он был человеком! Неловкое движение Лиды, слишком громкий смех или разбитая чашка – ничего не оставалось незамеченным. Борис подходил и смотрел. То с ужасом, то с осуждением, то с глубокой печалью. При этом редко произносил хоть слово, когда вот так смотрел.
Он долго мог стоять рядом, взгляд при этом был такой тяжёлый, что внутри всё у Лиды сжималось. Боялась ли она, что он ударит её или накричит? Нет, никогда.
Характер у неё был не из робких. Замахнись он на неё – мигом получил бы отпор. Пожаловалась бы на партсобрании – там бы любителя махать кулаками живо бы приструнили. И пить бы Лида супругу не дала – насмотрелась на отца, какие дела вытворял он под мухой.
А скажи он бранное слово, услышал бы несчастный десяток таких в отместку. Но не делал Борис ничего подобного. Но одним присутствием давил так, что трудно становилось дышать.
Мало, кто понял бы Лиду, вздумай она пожаловаться. А на что жаловаться? На то, что смотрит? Вот только одна баба Груня поняла в чем дело, так как изо дня в день наблюдала за соседями по бараку. И знала, как тяжело бедняжке, которую все вокруг считали счастливицей.
После слов старушки бросила Лида полотенце и упала на стул. Она обхватила голову руками и начала рыдать.
- Не могу я больше так, он будто жилы из меня тянет, - прошептала женщина, - я ведь на заводе в передовиках, меня хвалят и ценят, а дома под одним его взглядом могу почувствовать себя букашкой бесполезной.
- Знаю я тебя в работе, - кивнула баба Груня. - Сильная ты и крепкая духом, заводная и весёлая по жизни. Но это, когда Бориски рядом нет. Помню, уезжал он мать свою хоронить, много недель не было его, так соседи тебя не узнавали. Без Бориски ты человек другой.
- Какой, баб Грунь?
- Лёгкая, радостная. Борька он вроде и хороший, а радость ворует, лёгкостью твоей питается. Смотрит, ты улыбаешься, так тут же остановится, высосет счастье из твоих глаз и уходит. Много раз видела. А как нет его рядом, личико твоё сияет, порхаешь ты как птичка, деток целуешь, смеёшься.
- Всё верно, баб Грунь, я ж когда при Бориске, нет у меня сил ребятишек моих ласкать. А они ведь хорошие у меня, послушные, любимые.
- Чудо, а не ребятишки! Много раз с ними нянчилась, всегда в радость.
Поговорила Лида с соседкой, и на душе у неё вроде полегче стало. Худо ведь не только от тяжёлого взгляда мужа было, а оттого, что болью ни с кем не поделишься. А тут баба Груня будто забрала себе половину груза, что носила в себе Лида.
Скажи Лида кому на работе, что дома стелется ковриком перед своим угрюмым, то сердитым, то обиженным мужем, ей не поверили бы. Но почему-то Борис имел над ней такую власть – и порой женщина чувствовала, что силы её на исходе.
Был ли он таким тяжёлым с другими людьми? Наверное, да, но вряд ли это мешало жить тем, кто лишь от случая к случаю общался с угрюмцем. Смотрит он своим гнетущим взглядом, да и пусть смотрит. У людей других забот хватало, кроме как думать о странном мужике. Разве что супруге и детям приходилось несладко.
Сердцу было привычно тяжело, а в желудке стоял ком, когда Лида последовала в комнату. Там она увидела, как Борис стоит над Славкой, который старательно выписывал что-то в тетрадке.
Всегда весёлый, озорной мальчишка, чувствуя на спине тяжёлый взгляд отца, находился будто в оцепенении. Он что-то торопливо писал, плохо при том соображал, понимая, что отец недоволен его работой. В тетрадке, над словами «Домашнее задание» стояла двойка за прошлую работу.
Лида с первой секунды всё поняла. Она коснулась руки мужа и позвала его на кухню.
- Боря, пойдём, поужинаешь, - сказала она, желая переключить внимание супруга на себя, - суп уже готов. А Славка пусть уроки делает!
После ужина, улучив минуту, Лида потрепала сынишку по голове. Удивительно, что смелый, задорный мальчуган в присутствии отца превращался в замкнутое, нервное существо.
- Лучше б затрещину дал или подзатыльник, - пробубнил Славка, уткнувшись в плечо матери. - А то стоит и смотрит...
Лида обняла сына. Ах, как хорошо она его понимала, но разве понял бы кто-то другой? Понял бы Гришка, у которого отец пьяница? Поняла бы Шурка, которую родитель лупил за каждую провинность, не стесняясь соседей? Может, понял бы Андрюха, у которого отца и вовсе не было? Конечно же, нет.
Супруги Перепёлкины находились в своей комнате, когда в дверь постучалась соседка. Смолина Татьяна Георгиевна работала в горисполкоме и раньше всех узнавала то, что другие потом читали в газетах.
- Слышали, детский дом закрывают? – с тревогой в голосе сказала она.
- Это ж как? – удивилась Лида, зная, что за годы войны много детей нашли в нём приют. – Ребятишек-то куда?
- По другим детским домам и интернатам расселяют, - тяжело вздохнула Татьяна Георгиевна, - да только в ближайшей округе есть учреждение для совсем малюток, которым и года нет. А чуть подальше интернат для подростков. А тем, что от двух до десяти лет, несладко придётся, помотает их жизнь.
Лида покачала головой. Она близко к сердцу приняла известие о расформировании детского дома. Тем более, что всегда хотела большую семью. Последнее время она уже и не думала об этом, но порой вспоминала, как когда-то мечтала о дочке.
Борис хмуро глядел на соседку. По его молчаливому взгляду было понятно, что он недоумевал, почему эту новость Смолина решила сообщить именно им? Судя по всему, Лиду тоже волновал этот вопрос.
- Детей от двух до пяти лет распределяют по семьям, - вдруг произнесла Татьяна Георгиевна, - здесь, в нашем городе.
- Да кто ж возьмёт-то чужое дитя? – вздохнула Лида. - Времена нелёгкие, а кому хотелось чадушко в дом, уже взяли.
- Отдельную квартиру от горисполкома обещают тому, кто имеет уже детишек и сиротку возьмет, - как бы между прочим заметила Татьяна и посмотрела на Бориса. В глазах того будто бы появился какой-то интерес.
- Вот прямо отдельную? – ахнула Лида.
- Да, в том доме, что строится. С балконом, - кивнула соседка.
Сообщив новость, Татьяна вышла из комнаты Перепёлкиных. Больше ничего не сказала. Лида вскоре и забыла о словах Смолиной. Какое имя дитя сейчас? Обузу такую себе на шею вешать. Но спустя несколько дней женщины пересеклись на кухне.
- Я, Лида, об одном лишь попрошу, - сказала Татьяна, - ты просто подумай, сразу не отказывайся.
- О чём?
- Девчоночка живёт в детдоме, три года ей всего, чудо, какая хорошенькая и ласковая.
- Три года…Значит, не на войне родители погибли.
- Там своя история... Мать её от женатого родила, а сама заболела вскоре после рождения дочери. Годик было крошке, когда в детский дом попала.
- Бедный ребёнок! Такая кроха и два года в детском доме провела.
- А если в семью не пристроим, будет мыкаться и дальше. Куда её, трёхлеточку сейчас увезут, не известно. А девчонка больно хорошая.
С тяжёлым сердцем Лида слушала рассказ о несчастной сиротке. Но понимала, что взять сейчас ребёнка – непосильная обуза для семьи. И всё же не могла выбросить из головы мысли о девочке. Дочка…она всегда мечтала о дочке.
- Это я посоветовала Татьяне к тебе обратиться по поводу девчоночки, - заявила однажды баба Груня, оставшись с соседкой наедине.
- Вы? – удивилась Лида. – Зачем?
- А чтобы много про Бориску не думалось! С дитём малым оно, знаешь сама как – глаз да глаз, и все думы в голове о маленьком. Где уж тут будет вокруг мужика здорового скакать, да сжиматься под его взглядом?
- А мальчишки мои как?
- А что мальчишки? Сестрёнку полюбят, защищать её станут.
- А Борис- то что скажет? Не могу я дитя привести, да перед фактом поставить. Ему как-никак отцом быть.
- Вот тут-то с Борисом, думается, даже проще будет. Поговори, скажи, что квартира вам нужна своя – большая, просторная. Всё мы с Татьяной узнали. Коли ты с двумя мальчишками возьмешь сиротку-девочку, то вас переселят в квартиру в доме, что скоро уж достроится. А у меня там племянник в горисполкоме, замолвлю я словечко, помогу, если надо. А ежели чего и посидеть с девочкой смогу, рядышком ведь...
Лида слушала соседку, но в голове её не укладывалось, что муж может согласиться взять девочку из детского дома. Но неожиданно для самой себя разговор такой с Борисом завела. А ещё большей неожиданностью для неё стало то, что супруг пожал плечами.
- Как хочешь, - сказал он, и перевёл взгляд на пятно на полу.
Борис поднял глаза на жену, затем снова посмотрел на пятно. Взгляд стал угрюмым, осуждающим. И хотя супруга машинально кинулась за тряпкой, чтобы стереть злосчастное пятно, привычной тяжести она при этом не ощутила. В голове была одна мысль – девочка, дочка…У неё может быть дочь!
ГЛАВА 2 Рыжик