После войны Фёдор Денисович не любил рассказывать о войне. Не потому, что забыл или стыдился — память у гвардии старшего лейтенанта была цепкой, командирской. Просто слова казались ему слишком тихими по сравнению с тем, что гремело внутри.
Но иногда, когда в доме в совхозе Краснодарский закипал самовар, а дочки Танюша и Любочка забирались к нему на колени, он всё же обрывал молчание.
— Тятя, а страшно было? — спрашивала младшая, Любочка, гладя его шершавую ладонь.
Он смотрел куда-то мимо окна, в степную даль, и отвечал не сразу.
— Страшно, дочка. Страшно — это когда назад дороги нет, а вперёд — одна вода.
...Это было в сорок четвёртом. Их разведвзвод возвращался с задания. Нужные сведения добыли, «языка» взяли — рослого фрица, который теперь, связанный, зло сопел за спиной сержанта Петрова. Но немцы, просевшие свою оборону, подняли тревогу быстрее, чем рассчитывали. И группа Фёдора Щербакова оказалась отрезана от своих.
— Товарищ гвардии лейтенант, там танки! — доложил молодой разведчик, вынырнув из кустарника. — И цепь пехоты. Перекрыли лощину.
Фёдор, которого дома звали просто Федей, а здесь — «Щербак», оглядел своих. Восемь человек. Раненый «язык» и полтора диска патронов на всех.
Выход был один — в болото. Оно лежало перед ними, серое, неприветливое, поросшее осокой и чахлым кустарником. Местные называли его Мёртвым окном. Говорили, дна нет.
— За мной, — коротко бросил Щербаков и первым ступил в ледяную жижу.
Они заходили всё глубже. Вода поднималась выше колена, выше пояса, дошла до груди. Немцы, преследовавшие их, остановились на опушке, боясь сунуться в трясину. Но и уходить не собирались. Они стояли там полдня, потом стемнело, а они всё стояли. Освещали болото ракетами.
— Щербак, долго так не протянем, — прошептал Петров, у которого от холода зуб на зуб не попадал. — До утра превратимся в ледышки.
Фёдор оглядел кочку, торчащую неподалёку. На ней рос высокий, в рост человека, камыш. В голове у командира взвода, бывшего сельского парня из станицы Атамановской, вдруг что-то щёлкнуло.
— А мы и не будем торчать, — сказал он тихо. — Ребята, слушай команду. Срываем по тростине, длинную, как дудка. И — под воду. С головой. Дышать через неё. Немцы прочешут кусты, не найдут — уйдут. А мы переждём.
Разведчики переглянулись. Это казалось безумием. Но в голосе командира была та спокойная уверенность, которая заставляла идти в разведку и выходить из окружений.
— А фриц? — кивнул Петров на пленного.
— Фрицу тоже тростину в рот сунь, — усмехнулся в темноте Щербаков. — Живой пока нужен.
Они наломали камыша. Фёдор лично проверил, чтобы стебель был полым и чистым. Первым погрузился сам. Холод сковал тело мгновенно, сердце бешено заколотилось, требуя воздуха, но Фёдор заставил себя дышать ровно, втягивая через тростинку сырой, пахнущий тиной воздух. Сквозь мутную воду он видел только смутные тени своих ребят.
Наверху, разрезая небо, взлетали ракеты. Немцы ходили по краю болота, тыкали штыками в кусты. Один раз сапог унтер-офицера почти наступил на камыш, за которым прятался Петров. Разведчик замер, даже тростинка перестала дрожать. Фриц постоял, матерясь от холода, и отошёл.
Это длилось вечность. Первые сутки. Вторые. Тело немело, сознание мутилось. Фёдор потерял счёт времени. Он думал о Наде, о её тёплых ладонях, о том, как они прощались на перроне. О Танюшке и Любочке, которые остались без него в станице. Эта мысль грела сильнее любого костра. Я вернусь. Я должен вернуться.
На исходе третьих суток немцы ушли. Они решили, что разведчики или утонули, или ушли другим путём. Когда небо на востоке начало светлеть, Фёдор первым поднялся из воды. Он не чувствовал рук и ног, его трясло в ознобе. Рядом, кашляя и отплёвываясь, вставали его орлы.
— Живы, орлы? — голос Щербакова сипел, но в нём слышалась радость.
— Живы, товарищ гвардии лейтенант, — простуженно ответил Петров.
А фриц, которого вытащили из воды последним, стоял на коленях в болотной жиже и смотрел на советского офицера, как на привидение. Он что-то быстро затараторил по-немецки, показывая на болото и на небо.
— Чего он? — спросил кто-то из разведчиков.
— Благодарит, что не дали утонуть, — перевёл Петров, знавший немецкий.
— Пусть лучше спасибо скажет, что живым его доведём, — Фёдор поправил на себе промокший ремень. — Двинули, мужики. Там наши ждут.
Тот «язык» дал ценные сведения. А Фёдор Денисович Щербаков после болота слег с жесточайшим воспалением лёгких. В санбате выходили, но болезнь засела в нём глубоко, напоминая о себе каждый год.
Когда в мае 1945-го он расписался на стене Рейхстага, то первым делом написал не «Мы здесь были», а коротко, как рапорт: «Щербаков Ф. Д. ст. Атамановская».
Он вернулся домой только через четыре года после Победы, в 1949-м. Вернулся седым, с больным сердцем, но живым. Он обнял Надю, которая ждала его и верила все эти долгие разлуки, подхватил на руки подросших Танюшу и Любочку и сказал:
— Ну всё, девчата мои, теперь навсегда дома.
Потом был Краснодар, совхоз, дом, построенный своими руками. Тот самый дом, где до сих пор живете вы с сестрой. Он умер рано, 9 января 1958 года. Война всё-таки догнала его той промозглой болотной хворью. Но он успел главное — выжить, вернуться и подарить вам эту счастливую, мирную жизнь под мирным небом.
И когда вы с сестрой пьёте чай на кухне в старом родительском доме, или выходите в сад, вам иногда кажется, что где-то рядом шуршит сухой камыш, и чей-то сильный голос по привычке командует: «За мной, орлы!»
24 февраля 2026 год