Ночь на четвёртое ноября выдалась беспощадной.
Первый снег уже выпал, но не принёс ни радости, ни чистоты. Он лежал на асфальте грязно-серой коркой — растоптанный, перемешанный с пылью и сажей, будто сама земля отвергла его. Небо над городом было чёрным, без единой звезды, плотно закрытое тяжёлыми облаками, как крышка гроба. Ветер дул с севера — ледяной, колючий, пронизывающий до костей. Он свистел в щелях окон, трепал фонарные столбы, гнал по улицам мусор и пустые пакеты — всё, что осталось от дня.
Серёжа заболел внезапно.
Днём он был как всегда: смеялся, бегал за мячиком, требовал блинов на ужин. А к вечеру начал кашлять — сначала редко, потом чаще. Алёна сначала не придала значения. Дети часто простужаются. Но ночью, когда она потянулась к нему во сне, её ладонь обожгло — лоб горел, как раскалённый камень.
Тридцать девять и два.
Потом тридцать девять и пять.
Потом — термометр перестал показывать точные цифры, потому что руки Алёны дрожали.
Серёжа лежал, запрокинув голову, с закрытыми глазами. Его щёки пылали, дыхание стало частым, прерывистым, будто он боролся за каждый вдох. И вдруг — прошептал что-то. Тихо, почти беззвучно. Те же странные слова, что и раньше. На языке, которого не должно быть. Слова, от которых по коже ползли мурашки.
— Сыночек… — прошептала Алёна, прижимая его к себе. — Тебе больно?
Он не ответил. Только ресницы дрожали, как будто видел во сне то, чего она не могла понять.
Она схватила телефон. Набрала Виктора.
Автоответчик.
Снова — автоответчик.
В третий, в четвёртый раз — тишина. Либо выключил, либо вне зоны. А скорее всего — просто не хотел отвечать. Как всегда в последнее время.
— Чёрт… — вырвалось у неё сквозь зубы. — Чёрт, чёрт, чёрт!
Она завернула Серёжу в самое тёплое одеяло, накинула на него шапку и выбежала на улицу. Мороз ударил в лицо, как пощёчина. Она побежала — не шла, а побежала, с ребёнком на руках, к ближайшей остановке такси.
Машины не было.
Потом — занята.
Потом — водитель запросил вдвое больше.
Алёна согласилась. На всё. Лишь бы успеть.
Таксист — худой мужчина с усами и взглядом, полным недоверия, — молча вёз их по пустым улицам. Не спрашивал, не смотрел в зеркало. Просто ехал. И это молчание было милосердием.
Алёна сидела сзади, прижав к груди горячее тельце сына. Его дыхание — поверхностное, прерывистое — заставляло её сердце биться в такт каждому вдоху.
— Пожалуйста… — шептала она. — Только не умирай. Пожалуйста, не оставляй меня…
Она не знала, кому молится. Богу? Судьбе? Тому, кто смотрел на неё из зеркала? Ей было всё равно. Главное — чтобы кто-то услышал.
Приёмный покой встретил их флуоресцентным светом, запахом хлорки и тяжёлой, больничной тишиной.
Дежурная врач — женщина лет пятидесяти, с седыми прядями у висков и усталостью, въевшейся в морщины, — взглянула на Серёжу и сразу нахмурилась.
— Сколько держится температура?
— С вечера. Сейчас — тридцать девять и пять.
Врач приложила фонендоскоп к груди мальчика. Слушала долго. Молча. Потом подняла глаза — и в её взгляде Алёна прочитала всё.
— Пневмония. Острая. Нужна госпитализация. Срочно.
Слово «пневмония» ударило, как ледяной душ. Да, сейчас лечат. Да, антибиотики работают. Но Серёже — три с половиной года. Он маленький. Хрупкий. Горит, как свеча.
— Что делать? — голос дрожал.
— Оформим документы. Отвезём в палату. Начнём капельницу. Вы вовремя обратились. Иногда бывает хуже.
Врач ушла.
Алёна осталась одна в коридоре. Пластиковые стулья, холодные и жёсткие. Где-то гудел аппарат. Где-то плакал ребёнок. Мимо проходили медсёстры — белые халаты, усталые лица, без слов.
Она смотрела на телефон. Чёрный экран. Молчание.
Виктор не звонил. Не отвечал. Возможно, ему было всё равно.
И впервые за долгое время — ей тоже было всё равно.
Она поняла: всё кончено.
Не брак — тот умер давно, задохнувшись в первом ударе. Кончилось её терпение. Кончились оправдания. Кончилось верование в того мужчину с зонтом, который когда-то защитил её от дождя.
Его не существовало. Или он исчез — растворился, как туман, оставив лишь маску, под которой жило что-то другое.
Она осталась с сыном, Виктор так и не позвонил, ни в этот вечер, ни на следующий день.. Через несколько дней пребывания в больнице с сыном она позвонила Насте.
— Алёна? Что случилось?
— Серёжа… пневмония. Мы в больнице. Я… — голос предательски дрогнул.
— Какая больница?
Она назвала.
— Жди. Через два часа буду.
Настя приехала точно в срок.
Бледная, растрёпанная, с сумкой в руках — она не спросила, как они, не обняла. Просто:
— Где Серёжа?
— В палате. Спит. Капельница…
— Уходим. Сейчас. Я договорилась с врачом — отпустят под расписку. Долечитесь амбулаторно.
— Но…
— Никаких «но». Либо сейчас. Либо никогда.
Алёна расплакалась, ей стало очень страшно, за Серёжу, за себя...
— Настя, давай подождём до утра, я боюсь....
Настя внимательно посмотрела на подругу, медленно кивнула.
Они просидели в коридоре до утра, обнявшись, как две потерянные души. А на рассвете Настя мягко разбудила Алёну.
В палате Серёжа лежал бледный, осунувшийся, с катетером в руке. Но дышал ровнее.
Медсестра, не задавая лишних вопросов, вытащила иглу, наклеила пластырь.
— Пошли, — сказала Настя.
Алёна взяла сына на руки. Он был лёгким, почти невесомым.
— Мамочка… — прошептал он, открывая мутные глаза. — Куда мы?
— Уезжаем, — ответила она. — Так будет лучше.
Он кивнул — и уснул.
На улице их ждал старый «Форд» — двигатель уже работал, выдыхая пар в морозный воздух. Алёна уложила Серёжу на заднее сиденье, укрыла одеялом. Настя села за руль.
— Куда мы едем? — спросила Алёна, усаживаясь рядом.
— К моей тёте. В деревню. Там вас никто не найдёт. Там ты будешь в безопасности.
Машина тронулась.
Город поплыл мимо — фонари, дома, перекрёстки. Алёна смотрела в окно и чувствовала только пустоту. Ни страха. Ни надежды. Только движение.
Сначала — окраина. Потом — промзона. Потом — поля, лес, пустая дорога.
Огни города растворились в темноте, как последние звёзды перед рассветом.
Алёна опустила взгляд на свою руку.
Перстень с тёмным камнем слабо светился в темноте.
Не отражал свет фар. Не блестел. Светился ровно, мягко, как будто внутри него горела маленькая свеча, зажжённая кем-то давным-давно.
Лунный свет? Или что-то древнее? Ей было всё равно. Она устала бояться. Устала прятаться. Устала верить в тех, кто не заслуживает доверия.
Теперь — только дорога. Только вперёд.
И этот перстень на пальце, который, казалось, знал путь лучше, чем она сама.
Продолжение следует....
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️