Когда Малуша с бабкой Светаной добрели до двора Гладилы, первые лучи солнца уже озарили небо. Старуха всю дорогу охала, хромая и отдуваясь, но поспешала, как могла, опираясь на руку внучки. Малуша несла большую корзину со снадобьями.
- Куды идти-то? В избу али на дворе Третьяк? – вопросила бабка Светана Гладилу.
- Дык… в избу, в горницу! – опережая травниц, засуетился тот. – Ох, беда…
Горница в родном доме Третьяка была большая, но темная и не шибко уютная. Малуша сразу приметила парня, лежащего на лавке возле стены. Рядом с ним всхлипывала меньшая сестрица – Грунька, а Балуй с Вешняком восседали за столом, посреди которого красовался большой круглый хлеб и кое-какие кринки. При появлении бабки Светаны с внучкой все оживились.
- Слава Богу! – наперебой заговорили братья. – Баба Светана, хоть ты этого дурня вразуми: пошто браги-то налакался до беспамятства? Мог ведь и вовсе насмерть покалечиться!
- И верно! Ну, натворил делов Третьяк… вот же дурень!
- Да пошто вы заладили-то: дурень, дурень! – махнула на них рукой старуха. – Со всяким случиться может! Знамо, не запросто так парень за хмельное взялся! Прежде ведь за ним этого не водилось?
- Не водилось, не водилось! – хором ответили мужики.
- Ну дык… значится, с горя он и налакался браги! Поди, стряслось у него чего? Вы бы поспрошали вначале у брата-то…
Бабка Светана бросила красноречивый взгляд на Малушу; та опустила глаза.
- Да мы вопрошали, токмо все без толку…
- А неча ко мне в душу лезть! – прохрипел с лавки Третьяк.
Малуша вздрогнула: оказалось, он уже пришел в себя и слышал все, о чем они толковали.
- Вот! – указал на сына Гладила и сдвинул брови. – Вот эдак он на нас и лаялся, бесстыдник! Ух, Третьяк… я же в иной раз не погляжу, что из мальцов ты давно вырос – отстегаю вожжами-то! Ну, опозорил отца! Добро, хоть не видал никто ночью этого безобразия!
- Может, и видали… - отозвался старший, Балуй. – С кем-то же он бражничал!
- Да ни с кем я не бражничал! – протянул Третьяк. – Один шатался… брагу у дядьки Веденея испросил…
- Ух! – замахнулся на него издали Гладила и тут же сморщился: - Самого прихватывает нынче… нутро эдак и скручивает…
- Ступай на воздух – передохни, - посоветовала бабка Светана, - а мы покамест тут сами управимся. И тебе отвар состряпаем! Грунька с нами останется, а вы все ступайте! И без того в избе душно…
Мужчины спорить не стали – вышли прочь. Балуй с Вешняком принялись за работу, а Гладила присел на крыльце дух перевести после бессонной ночи.
Женщины в избе засуетились: бабка Светана взялась осматривать Третьяка, Грунька подавала воду, а Малуша возилась со снадобьями, бросая искоса взгляды в сторону лежанки.
- Эка тебя покалечило! – прицокнула языком старуха. – Это где ж ты шатался-то? В амбаре, что ль, эдак изранился? Ну, сынок, натворил ты делов! Во хмелю-то и вовсе мог насмерть расшибиться!
Третьяк слушал молча, оставив вопросы травницы без ответа. Вскоре бабка Светана вздохнула:
- Жить будешь! Опасных ран нету. Плечо ты себе изранил да лоб рассек – видать, следы-то останутся. Ну, а внутренности все целы. Голова-то как, болит?
- Болит… - буркнул парень.
- Ох-х… ну, потому отлеживайся покамест, а мы сейчас раны-то промоем да снадобье я особое наложу. Малуша, все там готово?
- Да, бабушка! – отозвалась девка.
Она глянула на Третьяка и взгляды их встретились; в глазах парня вспыхнула злоба. Не выдержал он, молвил:
- Пошто же ты, Малуша, спасать меня явилась? Разве тебе не все равно, жив я, али нет? Неужто жалость взыграла… так жалости мне твоей не надобно!
Грунька с любопытством обернулась на Малушу. Та, чуя, как кровь приливает к щекам, ответила:
- Будет тебе околесицу нести! Мы с бабушкой всякому подсобить готовы…
- Я, значится, теперь для тебя просто всякий… - досадливо пробормотал Третьяк. – Добро… эдак и запомню…
- Ну, довольно языком-то молоть! – одернула их бабка Светана. – Ложись-ка на бок: мне эдак сподручнее!
Покуда она возилась с Третьяком, умело обрабатывая раны и шепча над ними заговоры, парень лежал тихо, с перекошенным от досады лицом. Было видно, что и хотелось ему молвить слово Малуше, и гордость не дозволяла. Грунька же пытливо поглядывала то на брата, то на молодую травницу.
Старуха, окончив дело, тяжело вздохнула:
- Ну, а теперича отлежаться тебе надобно, сынок. Отцу да братьям скажу, дабы работой тебя покамест не нагружали: пущай плечо подживет да боль уймется. Грунька, пойдем-ка на двор, с Гладилой потолкуем, да ведро для воды захвати. А ты, Малуша, напои Третьяка отваром. Изопьет да подремлет – эдак силы скорее к нему возвратятся.
Малуша ничего не сказала бабке Светане, токмо кивнула. Ей не хотелось оставаться наедине с Третьяком; к тому же, она смекала, что старуха нарочно желает оставить их наедине друг с другом.
Когда за Грунькой и бабкой Светаной закрылась дверь, она пошла к печке, налила в плошку отвара. Приблизившись к лавке Третьяка, присела на краешек и проговорила:
- Испить надобно: бабушка эдак наказала!
- Слыхал я, - буркнул парень, не глядя на нее.
Подтянувшись на локтях, он попытался присесть, но плечо его тут же пронзила острая боль. Он поморщился, а Малуша покачала головой:
- Как же ты? Заради чего набедокурил? Гляди, теперь вот, мучаешься…
- Мучаюсь я не от этого! – пронзил ее взглядом Третьяк.
В глазах его будто смола закипела. Малуша прошептала:
- Испей… полегчает…
Покуда парень пил, девка украдкой оглядывала его лицо и глубокие ссадины на коже. Повинуясь внезапному порыву, Малуша коснулась пальцами щеки Третьяка. Того аж передернуло: он обжег ее взглядом и отстранился.
- Не надобно! Жалости твоей не хочу…
- Отчего же? – девка сглотнула ком в горле.
Третьяк, допив отвар, воззрился на нее:
- Иного я от тебя хочу! Не жалости, аки ко псу подзаборному, а тепла сердечного! А этого я не дождусь, потому не нужно притворствовать, Малуша!
Молодая травница поднялась с лавки, отошла к печке. Ей и впрямь было горько за Третьяка, но парень молвил правду: не испытывала она к нему ничего подобного тому, что чуяла к Ведагору. Кабы не узнала она истинной страсти, сладости сердечной му́ки, возможно, Третьяк и тронул бы ее душу своим отчаянием, но нынче…
На некоторое время в горнице воцарилась тишина. Девка прибирала снадобья, а Третьяк лежал молча, неподвижно, вперив взгляд в низкий потолок.
- Ну вот что, Малуша! – проговорил он. – Я к тебе более подступаться не стану, не пужайся. Ползать псом у ног твоих не собираюсь! Живи, как сама ведаешь…
Молодая травница вздрогнула, услыхав эти слова. Она испытала облегчение, но при этом странная тоска защемила ей сердце. Быстро собрав корзину, она молвила:
- Подремать тебе надобно! А я пойду покамест… заглянем мы еще с бабушкой…
И, не в силах более оставаться с Третьяком наедине, девка выскочила из горницы.
«Отчего мне так горько за него?! – вопрошала она саму себя. – Радоваться надобно, что донимать он меня перестанет… а радости в сердце нету: жаль парня вдруг стало… жаль…»
На дворе бабка Светана толковала с Гладилой, а Грунька крутилась возле них. Малуша наказала ей:
- Третьяк заснет скоро, вестимо. Я плошку на столе с отваром оставила – напоишь его, когда проснется!
- Напою, - кивнула Грунька и шепнула, покосившись на отца: - Поди сюда! Об ином вопросить хочу!
Оттянув Малушу за рукав в сторону, Грунька окинула ее темным взглядом – точь-в-точь таковым, как у Третьяка – и выпалила:
- Ты пошто за брата моего не желаешь идти?!
- Чего?
- Чего слыхала, Малуша! Будто я не разумею, что из-за тебя он эдак убивается! Отродясь за ним такового не водилось, а тут – за бражку взялся! Он за тобою давно ходит, а ты все носом крутишь! А чем он тебе не хорош? Парень работящий, сильный, да и до глупостей всяких не охоч!
- Мала ты еще, Грунька, толковать об этом! – нахмурилась Малуша. – Я Третьяку ничего прежде не обещала! Потому не тебе меня упрекать…
- Да как же, как же не упрекать-то?! – прошипела девка. – Ведомо мне, что, окромя тебя, не о ком ему печалиться! Потому и страдает он, горемычный! Сам не свой давно уж ходит. Заворожила ты его, что ли?
- Будет тебе чепуху молоть! И не мыслила я о подобном. Ты лучше приглядывай за ним, покамест ему не полегчает, да отваром не забудь напоить!
- Угу, - пробурчала Грунька, - уж я не позабуду! Бедный Третьяк… да лучше б он по Гостёне засох, ей-Богу!
Малуша сверкнула взглядом:
- Он волен поступать, как ему угодно… Третьяк – хороший парень, Груня! Я твоему брату токмо счастья желаю…
- Угу! – насмешливо кивнула девка. – Оно и видно… то-то он из-за тебя жизнь свою едва не сгубил… кабы вовсе теперь ум за разум у него не зашел!
Досадную их беседу прервала бабка Светана: пора было возвращаться восвояси. Малуша с облегчением покинула двор Гладилы.
В родной же избе девку ожидал еще более тяжкий разговор. Едва они управились по хозяйству, как старуха проговорила:
- Поди-ка сюда, девонька! Потрапезничаем да заодно с тобою потолкуем…
Сердце у Малуши замерло. Поставив на стол кринку свежего молока, она села на лавку, гадая, о чем же эдаком решила с ней толковать бабка Светана.
Травница вытянула из печки горшок с кашей и уселась напротив внучки.
- Вкушай, покуда горячая!
Девка послушно отведала кашу и сделала пару глотков молока. Травница проговорила, не спуская с нее взгляда:
- Всю ночь я нынче глаз не сомкнула, Малуша: о тебе мыслила. Вот что я скажу: не по душе мне все то, о чем давеча мы толковали!
- О Ведагоре ты, бабушка?
- О нем самом, - кивнула старуха. – Чует мое сердце, добром это все не кончится…
- Я так и ведала! – сокрушенно воскликнула девка. – Так и ведала, что ты супротив нашей любви станешь! Потому и сказывать не хотела…
- Да какова же это любовь, ежели он – чародей, а не простой человек?!
- Ну и что ж с того?
- Что с того? – усмехнулась бабка Светана. – А разница в том большая! Коли чем не угодишь ему – всякое он с тобою сотворить может! Уж поверь мне, бабке…
Малуша переменилась в лице:
- Дорога ты мне, бабушка, сама ведаешь! Послушна я тебе завсегда бывала… но нынче я с тобою не согласная! Никак не могу уразуметь, пошто беды ты мне пророчишь?! Разве видала ты Ведагора, дабы худое о нем мыслить?
- А мне и видать не надобно, у меня вот – сердце-вещун – чует неладное! – травница постучала себя кулаком по груди. – Я токмо о тебе пекусь, девонька моя! Нету покоя на душе, хоть ты тресни! Да кабы молвила ты, что парня простого полюбила, я радовалась бы вместе с тобою! Пущай хоть человеком он был бы…
- Он и есть человек! – возмутилась девка. – Статный мо́лодец, каковых я в нашем селении-то отродясь не видывала! Да Третьяк в сравнении с ним жалок!
- Жалок, сказываешь? – голос бабки Светаны дрогнул. – Ростом он, может, и не вышел, но в остальном – парень годный, и тебе самой это ведомо! Вона как из-за тебя убивается… ну, не хочешь за него идти – выбери кого иного! Нешто парней больше нету?
- Никто мне не надобен, бабушка, окромя Ведагора! – блеснула взором Малуша. – Я тоже сердцем чую, что не полюбится мне никто сильнее, нежели он! Ведаешь ли, что он открыл мне?
- Будь добра, поведай!
- Сказывал мне Ведагор, что сон ему вещий был! Сын у нас народится, и суждено ему будет стать сильным чародеем!
- Ох-х… - бабка Светана схватилась за сердце. – Сын?! В жены он тебя, никак, брать вздумал?
- Нет… не сможет он меня в жены взять… обычаи чародеев таковы, что мирской уклад жизни им чужд…
- Как же… как же тогда-то?!
Малуша опустила голову:
- А никак… сама я порешила, что замуж ни за кого не пойду… коли Господь наградит меня дитем – стану растить его! Ведагор не покинет нас – будем мы видаться, а он станет премудрости чародейской сына обучать!
Старуха выронила ложку из рук, воззрившись на внучку в немом отчаянии.
Минувшей ночью
Без малого сутки Ведагор места себе не находил, зверем рыская по чаще. Когти его взрывали влажный мох, сильные ноги меряли шагами лесную землю сажень за саженью. Кружа по дремучим зарослям, чародею легче было справиться с гнетущей тревогой, что разрывала душу.
А тревожиться Ведагору было о чем. Минувшей ночью Малуша впервые узрела его в обличье волка. Смекнула ли девка, что это именно он спас ее от постыдных притязаний Третьяка?
Зверь на мгновение остановился и оскалился: ох и мерзок же ему был этот деревенский мужик! С превеликой радостью Ведагор перегрыз бы ему тогда глотку, но усмирил в себе ярость. Тайный замысел касаемо Третьяка он порешил хорошенько обдумать, а уж после делиться им с Малушей…
Терзало Ведагора и другое: что нынче с его лю́бушкой? Оправилась ли она после эдакого потрясения? «Должна была оправиться!» - успокаивал себя чародей. Это на Третьяка он чары навел, дабы тот минувшей ночи не упомнил, а с Малушей все должно быть ладно! Ведагор лишь погрузил девку в долгое забвение, которое не грозило ей ничем дурным. Следил он за ними из зарослей, до самой зари следил! Еще до восхода солнца Третьяк очнулся и, сыскав Малушу, отправился с нею на руках прямиком в деревню, унося за собою милый сердцу пряный дух драголюба.
Волк взвыл, изнывая от томительной неизвестности. Когда же теперь он, Ведагор, испытает сладость встречи с Малушей? Назойливое нетерпение туманило чародею разум. Лишь единожды – покамест лишь единожды – он сделал молодую травницу своей, и этого Ведагору было бесконечно мало.
Меж тем, солнце уже село и лес погрузился в прохладный сумрак. Оглядевшись по сторонам, Ведагор приметил, что ноги сызнова принесли его на дальний край леса, ближе к селению Малуши. Он собрался было нырнуть волком в заросли и припустить восвояси, как вдруг что-то зацепило его чутье. В воздухе, напоенном запахами леса, ему почудился еле различимый запах влажной земли и гнилого дерева.
«Померещилось!» - решил Ведагор, но запах становился все гуще, ярче, и тогда чародей смекнул: он рядом! Со всех ног бросился зверь к границе леса и глянул сквозь темноту ельника на поле.
Возле реки он увидал Третьяка. Тот сидел на берегу, объятый сумерками, и опустошал большую баклагу с каким-то питием. Ведагор учуял, что это было хмельное – и даже не мед, а обыкновенная брага.
«Эка ты налакался, окаянный! – помыслил чародей. – Чтоб тебя… никак, стряслось чего? Эх… токмо бы с Малушей все ладно было… куда ты собрался-то? Уж не в лес ли?!»
Притаившись в зарослях, зверь наблюдал за Третьяком, взявшимся переходить реку вброд. Парень изрядно захмелел, потому шел, заметно петляя. В воде же его и вовсе зашатало. Внезапно Третьяк оступился, и нога его ушла на глубину. Не удержав равновесие, он повалился в темную воду…
Речка была не дюже глубокой в том месте, но и этого было достаточно, дабы утопнуть захмелевшему человеку. Этого Ведагор допустить не мог.
«Чтоб тебя леший побрал! – плевался он про себя, прыжками подбираясь к реке. – Ты мне еще надобен! Утопнешь – всю затею мою порушишь!»
Третьяк, меж тем, барахтался в воде ничком, не в силах подняться на ноги. Жить ему оставалось считанные мгновения.
Ежели бы кто увидал со стороны, как огромный бурый волк вытаскивает зубами из воды человека, то, вестимо, поначалу принял бы его за крупного пса, а после не поверил бы своим глазам. Но Ведагор чуял, что поблизости нет ни души, потому действовал быстро. Когда он вытащил Третьяка на берег, тот уже не дышал. Перевернув парня лицом к земле, зверь, утробно рыча, принялся тормошить его за плечо, и вдруг Третьяк очнулся, закашлялся, и из его горла полилась вода. Ничего толком не соображая, он еще некоторое время содрогался всем телом, а после с трудом сел на траве. Громко откашливаясь, он бормотал себе под нос что-то неразборчивое.
Ведагор еще долго наблюдал за ним из зарослей. Парень сидел на берегу, всхлипывая и кашляя, будто захлебываясь слезами. Затем он сыскал свою недопитую баклагу и осушил ее до дна. Вестимо, Третьяк толком не смекнул, что на самом деле произошло: хмель еще дурманил ему разум.
«Эх ты, дубоголовый! – злился про себя Ведагор. – Твоей смерти нам токмо не хватало! Пошто налакался, аки хряк ненасытный?! Не-ет, изволь жить, покамест время твое не вышло!»
До глубокой ночи просидел Третьяк на берегу реки. После, с трудом поднявшись на ноги, он поплелся в сторону деревни. Едва парень сокрылся из виду, чародей волком метнулся в чащу леса…
Назад или Читать далее (Глава 15. Буря)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true