– Дорогая, я потерял работу.
Он сказал это в декабре, за ужином. Я как раз резала хлеб — тот дешёвый батон за тридцать девять рублей, который стал нашим основным после того, как цены подскочили. Света сидела рядом, рисовала в тетрадке. Виталий стоял в дверях кухни, руки в карманах, щетина двухдневная, глаза в пол.
– Как — потерял?
– Сократили. Оптимизация штата. Полотдела убрали.
Я положила нож. Хлеб остался недорезанным — три ломтя, а нас трое. Как-то символично.
Восемь лет мы вместе. Расписались, когда мне было двадцать восемь, ему тридцать. Через год — Света. Ипотека — тридцать четыре тысячи в месяц, двушка на окраине, до метро двадцать минут пешком. Я работаю менеджером по закупкам — пятьдесят восемь тысяч. Виталий работал логистом — шестьдесят пять. Вдвоём — сто двадцать три. Минус ипотека, минус коммуналка, минус Светин кружок по рисованию, минус еда, проезд, одежда — оставалось впритык. Но хватало.
А теперь — пятьдесят восемь. На троих. С ипотекой.
– Когда сократили?
– Позавчера. Я два дня не мог тебе сказать.
Я подошла, обняла его. Он ткнулся лбом мне в плечо. Виталий выше на голову, но в тот момент как будто стал меньше.
– Разберёмся, — сказала я. — Найдёшь новую. Ты хороший логист.
Света подняла глаза от рисунка.
– Пап, а ты теперь дома будешь?
– Пока да, зайка.
– Ура!
Она обрадовалась. Семь лет — в этом возрасте папа дома означает счастье. Не катастрофу.
Первую неделю я не тревожилась. Человек потерял работу — ему нужно время. Прийти в себя, обновить резюме, пережить стресс. Я понимала. Утром уезжала на работу, вечером возвращалась — Виталий на диване, ноутбук на коленях. «Ищу вакансии», — говорил он. Я верила.
Но вакансий не было. Ни одного отклика за неделю. Ни одного звонка от работодателей. Я списала на праздники — конец декабря, какой рекрутинг?
А приставка работала. Каждый вечер. PlayStation, большой экран, наушники. Я укладывала Свету, выходила в зал — Виталий с джойстиком, лицо в синих бликах. Десять вечера, одиннадцать, полночь.
– Виталь, ложись. Завтра искать работу.
– Ещё полчасика. Расслабиться надо.
Полчасика. Я засыпала и просыпалась — он всё ещё играл. Один раз встала в три ночи попить воды — голубой свет из зала, тихие взрывы в наушниках.
Но я молчала. Человек в стрессе. Пусть отвлекается.
Через две недели я составила ему список вакансий. Двенадцать позиций: логист, менеджер по доставке, координатор склада. Распечатала на работе, положила на кухонный стол.
– Виталь, вот, посмотри. Тут есть хорошие варианты. Зарплата от пятидесяти до семидесяти. Некоторые — с графиком два через два, тебе подойдёт.
Он взял листок. Посмотрел.
– Спасибо, дорогая. Я гляну.
Листок лежал на столе неделю. Потом переехал под стопку рекламных газет. Потом исчез. Ни одного отклика. Ни одного звонка. Ноль.
А приставка работала каждый день. Уже не вечерами — днями. Я приходила с работы в шесть, а он сидел в той же позе, в которой я его оставила утром. Футболка с логотипом игры — чёрная, с красным драконом — не менялась третий день.
– Виталь, ты отправлял резюме?
– Да, сегодня утром. Трём компаниям.
– Каким?
– Ну, одна на HeadHunter, две на Авито.
Я не проверяла. Ещё не проверяла. Ещё верила.
В конце января позвонил Андрей. Бывший коллега Виталия — они работали вместе четыре года, иногда пересекались на корпоративах.
– Марин, привет. Слушай, я тут узнал, что Виталька ушёл. Как он?
– Ищет работу. Тяжело.
Пауза. Та пауза, которую ты чувствуешь спиной — когда человек на том конце знает что-то, чего не знаешь ты.
– Ищет? Ну, хорошо. Слушай, я почему звоню — может, ему в нашу новую контору? У нас логист нужен.
– Подожди. Ты сказал «ушёл». Его же сократили.
Пауза. Длиннее первой.
– Марин, его не сокращали. Он заявление написал. По собственному.
Я стояла в коридоре поликлиники — Свету привела на прививку. Вокруг мамы с детьми, очередь, плач. Нормальная жизнь нормальных людей. А у меня внутри стало тихо. Как перед грозой.
– По собственному?
– Ну да. Сам ушёл. В начале декабря. Никто его не сокращал — у нас вообще никого не сокращали. Я думал, ты знаешь.
Я не знала. Шесть недель — сорок два дня — я жила с человеком, который врал мне каждый день. «Сократили». «Оптимизация». «Ищу вакансии». «Отправил резюме трём компаниям». Сорок два дня вранья.
– Спасибо, Андрей. Я перезвоню.
Я положила трубку. Света дёрнула меня за рукав.
– Мам, моя очередь.
– Сейчас, зайка.
Я улыбнулась. Скулы свело — но я улыбнулась.
Вечером, когда Света уснула, я вышла в зал. Виталий сидел на диване. Приставка, наушники, дракон на футболке. Экран — сорок восемь дюймов, телевизор, который мы купили вместе два года назад.
– Виталий, мне звонил Андрей.
Он не услышал. Наушники.
Я подошла. Сняла наушники с его головы. Он вздрогнул.
– Мне звонил Андрей. Твой бывший коллега.
Он посмотрел на меня. И я увидела — он понял. Сразу. По моему лицу, по голосу, по тому, как я стояла.
– Марин, я...
– Ты уволился сам.
Тишина.
– Марин, я выгорел. Я не мог больше. Ты не понимаешь — каждый день одно и то же, бессмысленная работа, тупые задачи. Мне нужен был отдых.
Отдых. Шесть недель отдыха. Десять часов в день за приставкой, иногда четырнадцать. Пока я вставала в шесть, ехала через весь город, сидела в офисе до семи, забирала Свету из продлёнки, готовила ужин, проверяла уроки, стирала, гладила, платила ипотеку. Одна. На пятьдесят восемь тысяч.
– Ты врал мне шесть недель.
– Я не врал! Я просто... не сказал всю правду.
– «Сократили». «Оптимизация штата». «Полотдела убрали». Это не враньё?
Он опустил глаза. Джойстик лежал у него на колене — пальцы всё ещё на кнопках. Рефлекс.
– Марина, мне нужно время. Я найду работу. Обещаю.
– Когда?
– Скоро. До конца месяца.
Скоро. До конца месяца. Я слышала это уже раз пятнадцать за шесть недель. «Скоро», «завтра», «на следующей неделе».
– Хорошо, — сказала я. — До конца февраля. Если к первому марта у тебя нет работы — будут последствия.
– Какие последствия? — он усмехнулся. Усмехнулся.
Я развернулась и ушла в спальню. Легла. Потолок — белый, трещина от угла к люстре. Я знаю её наизусть — каждый вечер засыпаю, глядя на эту трещину.
За стеной — тихие взрывы в наушниках. Он вернулся к игре через три минуты.
А на следующий день я позвонила в Светин кружок по рисованию и отменила занятия. Четыре с половиной тысячи в месяц — больше не тянем. Одна зарплата, ипотека, коммуналка, еда. Кружок — роскошь.
Света заплакала. Тихо, в подушку, чтобы я не услышала. Но я услышала.
В феврале приехала свекровь. Тамара Викторовна — шестьдесят два года, энергия атомного реактора и абсолютная уверенность, что её сын не может быть ни в чём виноват.
Она приехала «поддержать Виталика». Привезла кастрюлю борща, пирог с капустой и мнение.
Мы сидели на кухне. Виталий, свекровь и я. Света — у себя, рисовала на обычных листках. Кружок отменён, но она всё равно рисует. Только карандашами, потому что краски закончились, а новые — четыреста рублей за набор.
– Виталик, ну ты как? — свекровь гладила его по руке. — Работу нашёл?
– Ищу, мам. Сложно сейчас на рынке.
Сложно на рынке. Он за три месяца не отправил ни одного резюме. Я проверила — зашла в его HeadHunter, пока он спал. Ноль откликов. Ноль. Даже профиль не обновлял с октября.
– А ты, Марина, могла бы и побольше зарабатывать, — свекровь повернулась ко мне. — Виталик же стрессовал. Ему нужно время.
Скулы свело. Привычное ощущение — челюсть каменеет, будто я сжимаю зубы на экзамене.
– Тамара Викторовна, он уволился сам.
Тишина.
– Что значит «сам»? — свекровь. — Виталик, ты же говорил — сократили?
Виталий побледнел. Посмотрел на меня так, будто я вытащила нож из-под стола.
– Мам, это не совсем...
– Он написал заявление по собственному в начале декабря, — я говорила спокойно. Каждая цифра — наизусть. — Три месяца без работы. Ни одного отклика, ни одного собеседования. Десять часов в день за приставкой. Иногда четырнадцать. Я плачу ипотеку — тридцать четыре тысячи. Коммуналку — восемь тысяч. Долг за коммуналку — уже двадцать семь тысяч, потому что в январе я не вытянула. Еда, проезд, Света. На кружок дочери по рисованию — четыре с половиной тысячи — денег нет. Я отменила. Света плачет каждый вечер.
Свекровь открыла рот. Закрыла.
– Моя зарплата — пятьдесят восемь тысяч. Одна. На троих. Три месяца.
– Виталик? — свекровь повернулась к сыну.
Он сидел и крутил ложку в пустой чашке. Не поднимая глаз.
– Мам, я выгорел. Мне нужен отдых. Марина экономит на ребёнке, а я просто прошу немного времени.
«Марина экономит на ребёнке». Я встала. Стул скрипнул по полу. Руки — на столе, пальцы белые.
– Я экономлю на ребёнке? Я отменила ей кружок, потому что ты играешь в приставку по четырнадцать часов. Ты три месяца врал, что тебя сократили. Три месяца я думала — человеку тяжело, надо поддержать. А ты сидел на диване и убивал монстров.
Свекровь подняла руки.
– Марина, не кричи. Ты же жена, ты должна поддерживать.
– Я поддерживала. Три месяца. Хватит.
Я вышла из кухни. В коридоре — Светин рисунок на холодильнике. «Моя семья». Три фигурки: мама, папа, Света. У папы в руках что-то прямоугольное. Я присмотрелась. Джойстик. Она нарисовала отца с джойстиком.
Скулы каменные. Глаза — сухие.
– Виталий, — я вернулась в кухню. — До первого марта. Работа. Любая. Курьер, грузчик, водитель. Мне всё равно. Если к первому марта нет — я принимаю решение сама.
– Какое решение? — он поднял глаза. — Ты мне угрожаешь?
– Я предупреждаю.
Свекровь уехала через час. На прощание сказала:
– Марина, ты слишком жёсткая. Мужчинам нужна мягкость.
Мягкость. Три месяца мягкости. Хватит.
Февраль прошёл. Виталий ходил на два собеседования. На первое — опоздал. На второе — пришёл в футболке с драконом. Ни там, ни там не перезвонили.
Первое марта. Работы нет.
А второго марта я увидела списание с общей карты. Два с половиной тысячи. «PlayStation Store — годовая подписка».
Два с половиной тысячи. Я в тот день не купила Свете зимние сапоги — откладывала вторую неделю, потому что не хватало именно двух тысяч. Старые промокают. Она ходит в мокрых носках и не жалуется. Ей семь. Она не жалуется.
А он купил подписку на игры.
Я сидела на кухне. Час ночи. Виталий спал в зале — он теперь засыпал на диване, не выключая телевизор. Экран светился заставкой. Приставка гудела — в режиме ожидания.
Я смотрела на этот экран. Сорок восемь дюймов. Рядом — приставка, два джойстика, стопка дисков. Шестьдесят две тысячи за приставку, сорок восемь за телевизор. Сто десять тысяч — вот они, на тумбочке, светятся синим.
А в тумбочке — квитанция за коммуналку. Двадцать семь тысяч долга. И карточка Светиного кружка, который я отменила.
Руки не дрожали. Скулы не сводило. Было тихо и ясно — как бывает, когда решение уже принято.
Я действовала быстро.
В час двадцать открыла Авито. Набрала: «Куплю PS5 Москва срочно». Нашла объявление — парень покупает приставки оптом, выезжает в любое время. Написала. Он ответил через четыре минуты: «Приставка + телевизор? Семьдесят тысяч, заберу через час».
Семьдесят тысяч. Меньше, чем я заплатила. Но больше, чем ничего.
В час тридцать я аккуратно отключила приставку от телевизора. Виталий спал на диване, отвернувшись к стене. Храпел — негромко, привычно. Я знаю этот храп восемь лет.
Приставку обернула в полотенце. Джойстики — в пакет. Диски — в другой пакет. Провода смотала. Всё — тихо, аккуратно.
Телевизор сняла со стены сама. Сорок восемь дюймов, двенадцать килограммов. Руки у меня крепкие — я привыкла таскать коробки на работе. Но всё равно — двенадцать кило, и я несла его на вытянутых руках, как поднос, стараясь не задеть дверной косяк.
Виталий перевернулся на другой бок. Я замерла. Стояла с телевизором в руках посреди тёмного коридора. Сердце стучало. Он вздохнул, натянул плед и затих.
Я вынесла телевизор в прихожую. Поставила у двери. Рядом — приставку в полотенце, пакеты с джойстиками и дисками.
В два часа пятнадцать минут приехал покупатель. Тихий парень в пуховике, пересчитал деньги, погрузил всё в машину.
Семьдесят тысяч. Наличными. Семь купюр по десять тысяч.
Я вернулась в квартиру. Виталий спал. Диван стоял напротив пустой стены — на ней остались четыре дырки от креплений и пыльный прямоугольник. Тумбочка — пустая. На ней лежала только его футболка с драконом — он снял её перед сном.
Я села на кухне. Три часа ночи. Разложила деньги.
Двадцать семь тысяч — долг за коммуналку. Отложила.
Четыре с половиной — кружок рисования. Завтра позвоню, верну Свету.
Три тысячи — Свете на сапоги. Зимние, непромокаемые.
Остаток — тридцать пять с половиной — на карту. Подушка. Первая за три месяца.
Я сидела и смотрела на эти стопки. Двадцать семь. Четыре пятьсот. Три. Тридцать пять пятьсот. Каждая стопка — это что-то реальное. Не виртуальный дракон, не скин, не уровень. Сапоги для дочери, горячая вода в кране, краски и кисточки.
Спать я не ложилась.
В шесть тридцать Виталий проснулся. Я слышала — сначала шуршание пледа, потом шаги. Потом — тишина. Та тишина, когда человек смотрит на пустую стену и не понимает.
Потом шаги — быстрые, по коридору.
– Марина!
Я сидела на кухне. Чай, бутерброд. Утро.
Он влетел. Волосы дыбом, глаза — круглые. Без футболки — потому что она осталась на пустой тумбочке.
– Где телевизор?!
– Продала.
– Что?!
– И приставку тоже.
Он стоял. Рот открыт. Руки висят вдоль тела — пальцы сжимаются и разжимаются, как будто ищут джойстик.
– Ты... когда?
– Ночью. Пока ты спал.
– Ты не имела права! Это мои вещи!
– Телевизор мы покупали вместе. Приставку ты купил на общие деньги. Общие — значит, и мои тоже.
– Где деньги?!
– Двадцать семь тысяч — долг за коммуналку. Четыре пятьсот — кружок рисования для Светы. Три тысячи — сапоги для Светы, её старые промокают. Остальное — на карту.
Он смотрел на меня. Я видела, как у него дёргается жилка на виске. Ни разу за восемь лет я не видела его таким.
– Ты сделала это пока я спал. Тайком. Как воровка.
– Ты уволился тайком. И врал три месяца. Как кто?
Он сел. На табуретку, тяжело, будто из него выпустили воздух.
– Марина, это... это чересчур.
– Чересчур — это когда твоя дочь ходит в мокрых сапогах, потому что ты потратил два с половиной тысячи на подписку PlayStation.
– Я верну эти деньги!
– Чем? Ты три месяца не работаешь. Ты не отправил ни одного резюме. Я проверила — ноль откликов на HeadHunter. Ноль. Профиль не обновлялся с октября.
Он закрыл лицо руками. Сидел так долго. Я допила чай. Потом встала, убрала чашку.
– Виталий. Я не развожусь. Пока. Но телевизора и приставки больше не будет. Когда устроишься на работу и проработаешь три месяца — купишь себе что хочешь. На свои деньги. А до тех пор — добро пожаловать в реальность.
Света вышла из комнаты. Потёрла глаза — семь утра, рано для неё.
– Мам, а чего папа кричал?
– Папа расстроился. Ничего страшного.
Она кивнула. Посмотрела в зал — пустая стена, пустая тумбочка.
– А где телевизор?
– Сломался, — сказал Виталий.
Первый раз за три месяца он соврал не мне, а при мне. И я промолчала. Ради Светы.
Виталий ушёл в спальню. Закрыл дверь. Я слышала через стену — тишина. Ни взрывов, ни музыки. Просто тишина.
Я достала телефон, набрала номер кружка.
– Здравствуйте. Это мама Светы Марковой. Мы хотим вернуться. С какого числа можно?
Прошёл месяц.
Виталий устроился на работу. Курьером в службу доставки. Сорок тысяч — на двадцать пять меньше, чем было. Но деньги. Первые за три с лишним месяца.
Ушёл на собеседование через четыре дня после того, как я продала приставку. Вышел на работу через неделю. Без футболки с драконом — я не знаю, куда он её дел. Просто перестала видеть.
Но дома — тишина. Не та тишина, которая от покоя. Та, которая от холода. Виталий спит на диване в зале. Стена по-прежнему пустая. Он разговаривает со мной через слово. «Да». «Нет». «На работе». Если я спрашиваю «как дела» — отвечает «нормально» и уходит.
Свекровь звонит каждый вечер. Не мне — ему. Но я слышу через стену.
– Виталик, она продала твои вещи. Пока ты спал. Это ненормально. Это не жена — это тиран.
Тиран. Женщина, которая три месяца тянула семью на одну зарплату — тиран. А мужчина, который врал и играл по четырнадцать часов — жертва.
Света ходит на кружок. Рисует маслом — преподавательница говорит, способная. Сапоги — новые, непромокаемые, с мехом. Она топает по лужам и не промокает.
Долг за коммуналку — закрыт.
Вчера Виталий принёс первую зарплату. Сорок тысяч. Положил конверт на кухонный стол. Молча. Не «вот, возьми» — просто положил и вышел.
Я открыла конверт. Пересчитала. Сорок. Ровно.
Положила обратно на стол. Рядом поставила его чашку с чаем. Он любит с двумя ложками сахара. Восемь лет — две ложки.
Он пришёл, увидел чашку. Сел. Взял чай. Пил молча. Я сидела напротив. На холодильнике висел Светин рисунок — новый. «Моя семья». Три фигурки. У мамы в руках — сумка. У Светы — кисточка. У папы — руки пустые.
Пустые. Без джойстика. Она заметила.
Я смотрю на этот рисунок и думаю: я всё сделала правильно? Или сломала что-то, что уже не склеить? Он работает, Света рисует, долги закрыты. Но он спит на диване. И стена в зале — пустая.
Я перегнула — или три месяца вранья заслуживают именно этого? А вы бы продали — или терпели дальше?
***
Вам понравится: