Щенок сидел в картонной коробке и смотрел на Семёна Григорьевича снизу вверх. Маленький, лохматый, дымчато-серый - будто кто-то слепил его из тумана и приделал четыре неуклюжие белые лапы. Одно ухо торчало вверх, второе - складывалось пополам и свисало набок.
– Вот, Григорьич, возьми, – соседка Зинаида переминалась на крыльце, придерживая коробку обеими руками. – У меня внук приехал, а у него аллергия страшенная. Чихает, глаза красные, врач сказал - никаких животных. Не могу я его держать. А ты один, тебе веселее будет.
Семён стоял в дверях и молчал. Смотрел на щенка, щенок смотрел на него.
Шестьдесят семь лет - не возраст для щенков. Да и привык он к тишине за эти пять лет, что один остался. После Нины - жены - дом опустел. Первый год было невыносимо, потом привык. Научился жить без голоса в соседней комнате, без чайника, который кто-то ставит утром, без шагов в коридоре. Привык к тишине. Сроднился с ней.
И вот теперь - щенок. Живой, тёплый, требующий внимания.
Зинаида смотрела жалобно. Она овдовела раньше Семёна, понимала его. Не навязывалась, не лезла с разговорами. Но тут, видно, деваться некуда.
Щенок в коробке вдруг тявкнул - тоненько, почти жалобно. И ткнулся мокрым носом в картон.
– Ладно, – буркнул Семён. – Давай.
Он взял коробку, и Зинаида сразу засуетилась - мол, корм принесу, миску, всё что надо. Семён кивнул и закрыл дверь.
В доме было тихо. Часы на стене тикали - старые, ещё от родителей. За окном шумела яблоня во дворе - тоже старая. Пол скрипел под ногами в тех же местах, что и сорок лет назад.
Семён поставил коробку на пол в прихожей. Постоял над ней, глядя сверху вниз. Потом медленно, со скрипом в коленях, опустился на корточки.
Щенок смотрел на него. Не скулил, не царапал картон - просто смотрел. Тёмные глаза, блестящие, будто две виноградины.
И Семён вдруг замер.
Дымчато-серая шерсть, взъерошенная, с лёгким серебристым отливом на свету. Тёмные глаза, внимательные не по возрасту - слишком внимательные для щенка. Висячие уши, одно чуть короче другого. Белые лапы - все четыре, будто в носочки обутый.
«Не может быть», – подумал Семён.
Сердце дёрнулось - глухо, больно, как давно уже не дёргалось. Он давно не вспоминал. Годы прошли, десятилетия. Целая жизнь прошла - женился, сын родился, вырос, уехал, внучка появилась, жена умерла. Целая жизнь, в которой не было места тем воспоминаниям. Он запер их где-то глубоко, на самом дне, и не доставал.
А тут - этот щенок. И всё вернулось разом, как будто не было сорока лет.
Семён медленно протянул руку. Щенок лизнул его пальцы - мокрый нос, тёплый язык.
– Ну, здравствуй, – сказал Семён тихо.
***
Внучка Катя приехала на следующий день - родители отправили на каникулы, как каждый год. Девять лет, косички с синими резинками, веснушки на носу, рот не закрывается ни на минуту. Влетела в дом как вихрь, бросила рюкзак в угол и тут же замерла.
– Деда! Деда, у тебя собака?!
Щенок к тому времени уже освоился. Бегал по комнате, путался в собственных лапах, грыз тапок, который Семён давно собирался выбросить.
– Собака, – подтвердил Семён. – Вернее, щенок пока.
– Чей? Откуда? Как зовут? Можно погладить?
Вопросы сыпались один за другим - это Катя, по-другому она не умела. Семён только головой качал.
– Соседка отдала. Можно гладить. Зовут…
Он запнулся.
Вчера вечером долго думал над кличкой. Сидел в кресле, щенок лежал у ног - уже освоился, уже не боялся. Мог бы назвать как угодно - Шарик, Тузик, Дружок…
При мысли о «Дружке» что-то сжалось в груди. Нет. Это имя занято. Навсегда занято.
Но и другое - обычное - язык не поворачивался. Этот щенок не был обычным. По крайней мере, для Семёна.
– Буран, – сказал он.
– Буран? – Катя наморщила нос. Она всегда так делала, когда не понимала чего-то. – Почему Буран? Он же маленький!
Семён посмотрел на щенка. Дымчато-серый, будто туман. Будто метель. Будто буран в зимней степи - тот, который видел только один раз, давно, ещё до армии. Шёл пешком от станции до деревни, пять километров, и попал в буран. Думал - замёрзнет. Но выбрался. Запомнил этот цвет - серо-белый, клубящийся, живой.
– Похож, – ответил он коротко. – Видишь, какой серый. Как буран в степи. Вырастет - поймёшь.
Катя засмеялась и бросилась к щенку. Тот радостно завилял хвостом, лизнул ей руку, опрокинулся на спину.
– Он смешной! Деда, он смешной!
Семён кивнул и отвернулся к окну.
***
Три дня Катя носилась с Бураном по двору, кормила его из рук, спала с ним в обнимку на диване. Щенок влюбился в неё сразу - ходил следом, скулил, когда она уходила в туалет.
А Семён всё смотрел.
Он садился в старое кресло у окна - ещё жена купила, давно, - и смотрел, как щенок играет. Иногда гладил его, когда тот забирался на колени. Сидел так долго, молча.
Катя заметила на четвёртый день.
– Деда, – она подошла и села рядом на подлокотник. – Ты чего такой?
– Какой?
– Ну… грустный. Смотришь на Бурана и грустишь.
Семён не ответил. Погладил щенка по голове - тот сонно зевнул, устраиваясь поудобнее.
– Не грущу я, – сказал он. – Вспоминаю.
– Что вспоминаешь?
Он помолчал. Катя ждала - терпеливо, не как обычно. Обычно она всё время болтала, а тут притихла.
– Был у меня такой же, Дружок, – произнёс Семён. Голос вышел хриплым. – Давно. Очень давно.
– Такой же щенок?
– Собака. Не щенок уже, взрослая собака. Похожа была - вот так, один в один.
Катя округлила глаза.
– А где она сейчас?
– Нету давно. Это… – он запнулся. – Это когда я на войне был.
– На войне?
Она сказала это так, будто услышала что-то невозможное. И Семён вдруг понял: он ведь никогда не рассказывал. Ни жене толком, ни сыну, ни тем более внучке. Молчал все эти годы. Сорок лет молчал.
– Ты воевал? – Катя смотрела на него во все глаза. – Ты, деда?
– Воевал.
– А где?
– В Афганистане. Давно это было. Тебя ещё на свете не было. И папы твоего не было.
Катя молчала. Потом спросила тихо:
– Расскажи?
И Семён - сам не понял почему - начал рассказывать.
– Мне восемнадцать было, когда призвали. Восемьдесят четвёртый год. Я из деревни - здоровый, крепкий. Думал, в стройбат попаду или куда. А попал туда.
Он замолчал. Буран на коленях дёрнул лапой во сне - наверное, снилось что-то собачье.
– Не буду тебе про войну рассказывать, Катюш. Нечего там слушать маленькой девочке. Стреляли, бегали, жарко было. Песок везде, пыль, в горле сушит. Вода тёплая, противная. Горы кругом - красивые, но чужие. Не наши горы.
Катя кивнула. Она сидела тихо-тихо, боялась спугнуть. Понимала, видно, что дед говорит что-то важное. Что-то, чего раньше не говорил никогда и никому.
– А потом меня ранило. В ногу. Осколком от мины. Шли по дороге, и вдруг - хлопок. Ребят наших тоже задело, но меня - сильнее всех. Привезли в госпиталь - там, в горах, палатки стояли, с красными крестами. Лежу, нога в бинтах, температура под сорок. Плохо мне было.
Он помолчал, собираясь с мыслями. Давно не вспоминал - слова приходилось вытаскивать из памяти, как камни со дна колодца.
– Не от раны даже плохо - от раны-то заживало, врачи хорошие были. Плохо вот здесь.
Он постучал себя по груди - там, где сердце.
– Тоскливо. Тошно. Лежишь и думаешь - зачем всё это? Зачем я здесь? Домой хотел. К маме, к батьке. Мне ведь восемнадцать было, Катюш. Мальчишка совсем, только школу окончил. А вокруг - горы чужие, люди незнакомые, война эта проклятая. И не видно конца.
Семён смотрел в окно. За стеклом качалась яблоня.
– И вот лежу я так, день, два, три. Температура спала, нога заживает, а я - не могу. Встать не могу. Не хочу. Смотрю в потолок палатки - брезент выгоревший, пыльный - и думаю: а зачем вставать? Что дальше? Обратно туда, под пули? Зачем?
Семён замолчал. За окном ветер качнул яблоню, ветка царапнула по стеклу.
– Врачи говорили: вставай, ходи, разминай ногу. А я не вставал. Отворачивался к стене и молчал. Думал - может, если не вставать, то и обратно на войну не отправят. Домой поеду.
Он усмехнулся горько.
– Глупый был. Молодой и глупый. Не понимал, что так не работает.
Катя слушала, приоткрыв рот. Глаза у неё были огромные - никогда не видела деда таким. Не слышала таких слов от него.
– И тут приходит собака.
– Дружок?
Семён посмотрел на неё удивлённо.
– Откуда знаешь?
– Ты сам сказал! Когда про «такого же» говорил!
Он усмехнулся. Не заметил, что проговорился. Видимо, уже готов был рассказать. Просто нужен был толчок - и этот толчок пришёл на четырёх лохматых лапах.
– Да. Дружок его звали. Кто назвал - не знаю. Он при госпитале жил - ничей, бесхозный, ходил между палатками, еду выпрашивал у санитаров. Серый такой, лохматый. Крупнее Бурана, конечно, взрослая собака. Но масть та же - дымчато-серая, с белыми лапами. Как Буран вот, один в один.
Семён погладил щенка.
– И вот он пришёл ко мне. Я лежу, в потолок смотрю, думаю свои думы. А он подошёл, сел рядом с койкой. Посмотрел на меня - и лёг. Прямо на пол, у кровати.
– И что?
– И ничего. Лежал. Я его не звал, не кормил ничем. А он пришёл и лёг.
Семён помолчал.
– На следующий день - то же самое. Утром просыпаюсь - он уже сидит, ждёт. Полежит со мной, потом уйдёт куда-то, а вечером опять приходит. И так - каждый день.
– Он тебя выбрал! – Катя аж подскочила. – Деда, он тебя выбрал!
– Выбрал, – Семён кивнул. – Не знаю почему. Раненых много было, а он - ко мне.
Он замолчал надолго. Буран на коленях заворочался, устроился поудобнее.
– И знаешь, что, Катюш. Через неделю я встал. Сам. Вышел во двор, посидел на солнце. Дружок рядом сидел, хвостом махал. А через две недели я уже ходил нормально. Врач удивлялся - говорил, быстро ты, парень. А я и сам не понимал - откуда силы взялись.
Он посмотрел на внучку.
– Это Дружок меня вытащил. Не врачи, не лекарства. Дружок. Он просто приходил и был рядом. Каждый день. И я понял - надо жить. Надо возвращаться. Потому что он ждёт.
Катя молчала. Глаза у неё блестели.
– А что потом с ним стало?
Семён отвернулся.
– Потом меня выписали. Отправили обратно в часть. Я хотел его с собой забрать - не разрешили.
Он замолчал.
– Больше я его не видел. Даже не знаю, что с ним. Война кончилась в восемьдесят девятом. А Дружок… Может, и сейчас бы там бегал, в тех горах. Если бы собаки столько жили.
Катя вдруг обняла его - крепко. Уткнулась в плечо.
– Деда…
– Ничего, – он погладил её по голове. – Давно это было. Сорок лет.
– А почему ты раньше не рассказывал?
Семён пожал плечами.
– Не знаю, Катюш. Не мог, наверное. Язык не поворачивался. Это ведь… больно было. Вспоминать больно.
– А сейчас?
Он посмотрел на щенка на коленях. Буран спал, раскинув лапы. Дымчато-серый, лохматый. Будто Дружок - маленький, только родился.
– А сейчас - этот вот. Появился. И всё вспомнилось.
***
Вечером они сидели на крыльце втроём - Семён, Катя и Буран. Щенок набегался за день, устал. Забрался на колени к Семёну и свернулся клубком.
Солнце садилось за забором. Яблоня отбрасывала длинную тень на траву.
– Деда, – сказала Катя тихо. – А получается, Буран - это как будто Дружок вернулся?
Семён хотел сказать, что так не бывает. Что это просто щенок от соседки. Что совпадение, и ничего больше.
Но промолчал.
Буран во сне дёрнул лапой. Ухо его - то, что короче, - смешно подрагивало.
– Может, и вернулся, – сказал Семён.
Катя улыбнулась и прижалась к его плечу.
Они сидели так, пока не стемнело. Буран спал на коленях у Семёна - тёплый, маленький, живой.
Сорок лет молчал. А щенок пришёл - и всё рассказал.
Семён погладил его по спине. Тот вздохнул во сне и засунул нос под собственную лапу.
«Вот и хорошо», – подумал Семён.
Больше он ничего не думал. Просто сидел на крыльце своего дома, с внучкой и щенком, и смотрел, как зажигаются первые звёзды.
Если вам понравился рассказ, то поддержите автора лайком 👍 и подпиской на дзен-канал
И читайте другие рассказы, где животные становятся проводниками к воспоминаниям: