Альбом выпал из-за стопки старых журналов, когда Егорка полез на верхнюю полку за своим самолётиком. Тяжёлый, в коричневом переплёте, с потрёпанными уголками. Пахнуло чем-то пыльным и одновременно важным - так пахнет в музеях, куда водили с классом.
– Деда! – крикнул мальчик в сторону кухни. – Тут какие-то фотографии!
Фёдор Данилович появился в дверях, вытирая руки кухонным полотенцем. Под девяносто уже, но спину держит прямо, руки жилистые, в мозолях от работы на даче. Увидел альбом - и что-то изменилось в лице. Не нахмурился, не улыбнулся. Просто замер на секунду, как будто услышал знакомый голос издалека.
– А, этот... – он подошёл, сел на диван. – Давай, неси сюда. Мать твоя всё равно до девяти на работе.
Янтарь - крупный пёс с чёрной шерстью и рыжими подпалинами - поднял голову со своего места у батареи. Посмотрел янтарными глазами на хозяина, на мальчика, и снова улёгся, положив морду на лапы. Стоячие уши чуть дёрнулись, когда Егорка плюхнулся рядом с дедом.
Они листали страницы молча. Свадьба бабушки и деда - Егорка узнал её по другим фотографиям в комнате. Какие-то люди на демонстрации с флагами. Дети в пионерских галстуках. Море, скалы, кто-то машет рукой.
А потом Фёдор Данилович остановился.
Чёрно-белый снимок, небольшой, с белой рамкой по краям. Молодой мужчина в военной форме. Рядом сидит собака - овчарка. Оба смотрят прямо в камеру. Человек серьёзный, но в уголках губ будто прячется улыбка. Собака тоже смотрит прямо, уши торчком.
Дед машинально коснулся чего-то под рубашкой. Егорка заметил, но промолчал.
– Это кто, деда?
– Это... – голос Фёдора Даниловича чуть дрогнул. – Это мой отец. Твой прапрадед. Данила.
– А собака?
– Грач. Так его звали. По окрасу - чёрный, как грач, только с рыжими отметинами. Видишь - на морде, на груди, на лапах светлее?
Егорка пригляделся. На чёрно-белом фото это выглядело просто как чуть более светлые участки шерсти.
– Они вместе служили, – продолжил дед. – Отец был связистом. Грач всегда был рядом. Умный был пёс.
– А потом?
Фёдор Данилович помолчал. За окном проехала машина, где-то во дворе засмеялись дети.
– Погибли. Оба. Под Сталинградом. Зимой сорок третьего.
Егорка не знал, что сказать. Ему восемь лет, и слово «погибли» ещё не имело того веса, который приобретёт позже. Но он почувствовал что-то - в том, как дед держит альбом, как смотрит на фотографию, как притих Янтарь у батареи.
Мальчик перевёл взгляд на живого пса. Потом снова на фото. И обратно.
– Деда... – он присмотрелся, – а Янтарь... он же точно такой же.
Фёдор Данилович молчал несколько секунд. Янтарь поднял голову, посмотрел на хозяина своими яркими глазами.
– Заметил, – тихо сказал дед.
– Ну да. Вот смотри - тоже чёрный. И пятна вот тут, и тут, и лапы...
– Подпалины называются.
– Подпалины, – повторил Егорка. – Одинаковые совсем. Ты специально такого искал?
И тут Фёдор Данилович сделал то, чего внук от него не ожидал. Он улыбнулся. Не широко, одними уголками губ - точно как мужчина на фотографии.
– Хочешь - расскажу, как было?
– Хочу!
Дед закрыл альбом, но не убрал - положил на колени. Янтарь встал, подошёл, улёгся у ног хозяина. Так он делал всегда, когда чувствовал что-то важное.
– Пять лет назад это было, – начал Фёдор Данилович. – Апрель, самое начало. Я поехал на рынок за саженцами - смородину хотел посадить на даче, чёрную, сорт хороший один посоветовали.
Он замолчал на мгновение, погладил Янтаря по голове.
– В общем, иду я мимо рядов. Семена, рассада, инструменты всякие. И вдруг - ящик у ног какой-то женщины. А в ящике щенки. Пять штук, овчарки. Копошатся, пищат.
Егорка слушал, забыв про самолётик, который изначально искал.
– Я сначала просто глянул - и дальше пошёл. Мне собака не нужна была, понимаешь? Возраст уже, квартира маленькая, ответственность. Дошёл до конца ряда, саженцы выбрал, заплатил. Пошёл к выходу.
– А потом?
– А потом... – дед посмотрел на Янтаря. – Не знаю, как объяснить. Остановился. Будто кто за рукав дёрнул. Развернулся и пошёл обратно к тем щенкам.
Янтарь шевельнул ухом, словно понимал, что речь о нём.
– Подхожу. Смотрю в ящик. Четыре щенка спят, один сидит. Маленький, уши ещё висят, но видно уже, что будет крупный. Чёрный. С рыжими подпалинами. И смотрит на меня.
– Как смотрит?
– Прямо. Не скулит, не лезет, не прячется. Просто смотрит. Глаза янтарные, светятся. И я стою - как приколоченный. Потому что... потому что Грач на меня так смотрел с фотографии. Всю жизнь смотрел.
Фёдор Данилович вздохнул.
– Женщина спрашивает: «Берёте?». А я не могу ответить. Стою и думаю - что со мной? Мне шестьдесят семь лет, какой ещё щенок? Анна - это бабушка твоя - она скажет, что я из ума выжил. И правильно скажет. А щенок смотрит. И я понимаю - не уйду без него.
– И взял?
– Взял. Сунул саженцы соседу по очереди, сказал - заберите, не нужны больше. Дал женщине денег, взял щенка под куртку - холодно ещё было - и домой.
Егорка смотрел на Янтаря новыми глазами. Пёс лежал спокойно, будто всё это его не касалось.
– А бабушка что?
– Анна? – дед усмехнулся. – Поначалу ругалась, конечно. «Федя, - говорит, - ты соображаешь? Нам по столько лет, а тут собака, её выгуливать надо, кормить, к ветеринару возить. Кто этим заниматься будет?»
– А ты что?
– А я молчал. Просто держал его на руках и молчал. Она ещё поворчала - и затихла. Посмотрела на щенка. Потом на меня. И говорит тихо так: «На Грача похож, да?»
Егорка удивлённо вскинул брови.
– Бабушка тоже знала про Грача?
– Конечно. Я ей фотографии показывал, когда ещё только познакомились. Рассказывал про отца. Она всё помнила.
Дед замолчал, глядя куда-то в окно.
– В тот вечер я его рассматривал долго. Положил рядом ту фотографию - и смотрел. Подпалины в тех же местах. Посадка головы такая же. Глаза... Глаза янтарные, светлые. Я подумал - назову Янтарём. По цвету глаз. И потому что... – он запнулся, – потому что подпалины у Грача были рыжие, тёплые. Как янтарь.
Янтарь поднял голову и лизнул хозяину руку. Один раз, коротко.
– Деда, – Егорка понизил голос, будто спрашивал о чём-то запретном, – а ты своего отца... ты его помнишь?
Фёдор Данилович покачал головой.
– Нет, внучок. Не помню. Я родился в сорок первом. Осенью. Он пошел служить летом. А потом погиб в сорок третьем. Так и не вернувшись домой.
– Так ты его вообще не видел?
– Никогда.
В комнате стало тихо. Даже Янтарь замер.
– Только фотографии, – продолжил дед. – И письма. И вот это.
Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и вытащил из-под неё цепочку. На цепочке висел медальон - латунный, потёртый, не больше монеты.
– Дай посмотреть! – Егорка подался вперёд.
Фёдор Данилович снял цепочку и раскрыл медальон. Внутри - крошечная фотография. Лицо молодого мужчины, почти мальчишки.
– Это он. Данила. Мать носила, пока жива была. Потом мне передала.
Егорка смотрел на маленькое фото. Потом на большое в альбоме. Потом на деда.
– У тебя глаза такие же, – сказал он.
– Говорят, – кивнул дед. – И у тебя, между прочим, тоже. Серо-голубые. Семейные.
Он закрыл медальон и надел обратно.
– А письма? Ты говорил - письма есть?
Фёдор Данилович посмотрел на внука. Обычно он не любил вспоминать. Не любил говорить. Держал всё в себе - так привык за длинную жизнь. Но сегодня... что-то было в этом дне. В том, как внук нашёл альбом. В том, как Янтарь лежит у ног. В том, как косое вечернее солнце бьёт в окно, высвечивая пылинки в воздухе.
– Есть, – сказал он. – Хочешь - покажу?
– Хочу.
Дед встал, прошёл к секретеру в углу комнаты. Янтарь проводил его взглядом, но не двинулся с места. Фёдор Данилович выдвинул ящик, достал жестяную коробку из-под печенья. Старую, с выцветшим рисунком на крышке.
Вернулся на диван, открыл коробку. Внутри - несколько треугольников из пожелтевшей бумаги. Солдатские письма.
– Тут не все. Часть потерялась, часть истрепалась так, что не прочитать. Но кое-что сохранилось.
Он осторожно развернул один треугольник. Бумага захрустела, будто живая.
– Вот это... это последнее. Которое дошло.
Егорка замер в предвкушении. Дед читал медленно, водя пальцем по строчкам - почерк был мелкий, карандаш почти стёрся от времени:
– «Здравствуй, Ниночка...»
– Ниночка - это прапрабабушка? – шёпотом спросил мальчик.
– Да. Моя мать. Слушай дальше.
«Здравствуй, Ниночка. Получил твоё письмо, радовался как мальчишка. Пишешь, что Федя выздоровел, как я счастлив. Береги себя и его. Холодно у нас тут, снег каждый день, но мы держимся. Грач со мной, не отходит ни на шаг. Вчера провод перебило осколком, так он нашёл место быстрее, чем я. Умный пёс. Верный. Он меня не бросит, и я его не брошу...»
Дед замолчал. Егорка заметил, что у него дрожат руки.
– «Грач меня не бросит. Верный пёс.» – повторил Фёдор Данилович. – Через неделю после письма они оба... Их накрыло миномётным огнём. Позицию связистов.
Янтарь поднялся, подошёл к хозяину, положил тяжёлую голову ему на колени. Дед положил ладонь на пса, не глядя, привычным движением.
Никто не говорил. За окном догорал закат.
– Деда, – сказал Егорка, – а почему ты мне раньше не рассказывал?
– Не спрашивал.
Мальчик подумал.
– А если бы спросил?
Фёдор Данилович посмотрел на внука. На его вихрастую макушку, на серо-голубые глаза - семейные, его, отцовские.
– Рассказал бы. Просто... не каждый день об этом легко говорить. Понимаешь?
Егорка кивнул. Он понимал - по-своему, по-детски, но понимал.
– Можно я ещё посмотрю фотографии?
– Смотри.
Они снова открыли альбом. Теперь Егорка листал медленнее, спрашивал про каждый снимок. Дед отвечал - где помнил, где нет. Янтарь лежал рядом, иногда поднимая голову, когда речь заходила о собаках.
– А это кто? А это где снято?
Незаметно стемнело. Мать позвонила - задерживается ещё на час. Дед включил настольную лампу, они поужинали бутербродами с чаем, и Егорка попросил ещё раз посмотреть фото солдата с собакой.
– Можно я... можно я нарисую их?
Фёдор Данилович удивился.
– Нарисовать? Зачем?
– Ну... – мальчик замялся. – Чтобы помнить. Ты же говоришь - помнить важно.
Дед достал из секретера бумагу и фломастеры. Егорка устроился за столом, высунул язык от усердия и начал рисовать.
Он рисовал долго. Сначала - человека. Потом - собаку рядом. Потом подумал - и нарисовал вторую собаку, с другой стороны. С янтарными глазами.
– Готово!
Он протянул рисунок деду. Фёдор Данилович взял, посмотрел.
На листе - человек в военной форме. Слева и справа от него по собаке. Над всеми тремя - неровные буквы: "Верние псы".
– "Верный" через "ы", – машинально поправил дед.
– А что, неправильно?
– Неправильно написано. Но это... – он указал на сам рисунок. – Это хорошо.
Егорка сполз со стула и подошёл к Янтарю, который всё это время лежал у батареи.
– Янтарь, – сказал мальчик серьёзно, глядя псу в глаза, – ты тоже верный. Как Грач.
Янтарь моргнул. Медленно, основательно. И ткнулся носом в ладонь мальчика.
Фёдор Данилович смотрел на них - на правнука Данилы и на пса, похожего на Грача, будто через восемьдесят лет вернувшегося. И думал о том, что странно устроена жизнь. Он искал саженцы, а нашёл память. Нашёл способ почувствовать себя ближе к отцу, которого никогда не видел.
И рука сама потянулась к медальону под рубашкой.
– Егорка, – сказал он, – хочешь, повесим твой рисунок?
– Куда?
Дед встал, достал из ящика небольшую рамку и вставил туда фотографию. Молодой мужчина в военной форме и собака. Грач и Данила.
– Вот сюда, рядом.
Он закрепил сначала рамку, а потом рисунок справа. Теперь они висели рядом - чёрно-белое фото и цветной детский рисунок. Прошлое и настоящее.
В дверь позвонили - вернулась мать Егорки. Мальчик побежал открывать, по дороге рассказывая:
– Мам, ты знаешь, у нас прапрадед был, его Данила звали, у него собака была, Грач, они погибли на войне, а Янтарь на него похож, представляешь!
Фёдор Данилович остался в комнате один. Точнее - не один. Янтарь подошёл к нему, сел рядом с диваном. Большой, спокойный, с янтарными глазами.
Дед погладил его по голове.
– Грач меня не бросит, – тихо повторил он строчку из письма. – Верный пёс.
Янтарь положил морду ему на колени. Закрыл глаза.
За окном зажглись фонари. В квартире пахло травяным чаем. На стене рядом с фотографией солдата висел детский рисунок с надписью "Верние псы".
Фёдор Данилович сидел, не двигаясь, и смотрел на рамку. На лицо отца, которого никогда не видел. На собаку рядом с ним.
Янтарь дышал ровно и тихо.
Завтра будет новый день. Прогулка утром, завтрак. Обычная жизнь.
А сейчас - сейчас было хорошо вот так сидеть. Рядом с верным псом. Под взглядом отца с фотографии. И с рисунка.
И внезапно он понял, что ниточка между ними - тонкая, невидимая - не рвётся. Не рвётся уже восемьдесят с лишним лет. И никогда не порвётся, потому что есть, кому сохранить память.
Если вам понравился рассказ, то поддержите автора лайком и подпиской, пожалуйста 💖
И читайте другие добрые истории о животных и их людях: