— Лена, я серьёзно, — Димка выключил телевизор и повернулся ко мне. — Либо ты до свадьбы Катьки скидываешь хотя бы десять кило, либо… ну... В общем, я не хочу жить с женщиной, которая себя так запустила.
Я стояла посреди комнаты с тарелкой супа в руках и не сразу поняла, что он только что сказал.
— В смысле «ты знаешь»? — переспросила.
— В смысле развод, — пожал плечами. — Не сегодня, конечно. Но я предупреждал. Мне стыдно уже с тобой куда‑то выходить. На фотографиях рядом с ними ты, как… — он осёкся. — Сама видишь...
Я молча отнесла тарелку на кухню. Аппетит пропал мгновенно.
* * * * *
У нас с Димой сын Артём, ему три с половиной. До беременности я была вечно недовольной собой худышкой: 52 килограмма на мой то рост! Я была почти модель...
После родов всё изменилось. Переезды по врачам, бессонные ночи, грудное вскармливание, нервный срыв на третьем месяце — и плюс пятнадцать килограммов, которые никуда не хотели уходить.
Я знала, что поправилась. Видела живот, который не прятался ни под одной юбкой, видела лицо в зеркале. Но в первом году жизни Артёма думала только о том, как бы выспаться хотя бы три часа подряд.
Дима поначалу вроде бы понимал. Шутил:
— Ничего, подумаешь — потом похудеешь. Главное, чтобы ребёнок здоровый был.
А потом, когда сын подрос, тон стал меняться.
Первые «звоночки» я даже не воспринимала всерьёз.
Мы шли по улице, по соседству шла стройная девчонка в узких джинсах. Дима кивнул в её сторону:
— Смотри, фигура как у тебя раньше была. Помнишь?
Или в магазине, когда я выбрала платье:
— Возьми на размер больше, а то в этом всё обтянется…
Я отшучивалась:
— Сам не мальчик уже. Еще не известно, у кого живот больше...
Но шуток становилось всё меньше.
Особенно после того, как его коллега выложил в чат фото своей «жены после двух детей» — на нём была совсем юная, очень спортивная женщина в топике.
— Вот это я понимаю, — проговорил Дима, не отрывая взгляда от экрана. — А ты у меня… мягко скажем, к такому результату не стремишься...
— Я с утра до ночи с ребёнком и домом, — напомнила я. — Тренажёрный зал только во сне вижу.
— Отговорки, — отмахнулся он. — Было бы желание.
Перелом случился перед свадьбой нашей общей подруги — Кати.
* * * * *
Нас пригласили заранее, и Катька, как водится, создала чат невесты, где рассылала варианты платьев, букетов и цветочков на стол.
Я открыла шкаф и поняла, что ни одно моё «праздничное» платье не садится. Либо молния не застёгивается, либо я выгляжу беременной на пятом месяце.
Вечером я мерила пятое по счёту, стояла перед зеркалом и вздыхала. Дима зашёл в комнату, посмотрел — и выдал:
— Ну ты даёшь, конечно. Все девчонки будут красивые, а ты… как кит, выброшенный на берег. На фотографиях рядом с тобой я как будто с другой возрастной категории.
— Ты офигел... Предлагаешь мне не идти? — прищурилась я.
— Предлагаю привести себя в порядок, — спокойно сказал он. — У тебя месяц. Или ты не можешь даже ради меня напрячься?
Эта фраза попала в болевую точку. «Ради меня». Как будто все эти годы я жила в свое удовольствие, а не для семьи.
Я разозлилась. Но злость ушла внутрь, не наружу.
На следующее утро я встала с твёрдой мыслью: «Докажу».
Мой «план» был прост и идиотичен: есть минимум, двигаться максимум.
Завтрак заменила чашкой воды. В обед — половинка грейпфрута и куриная грудка. На ужин — зелёный чай без сахара плюс овощной салат. Если очень сильно сводило желудок — позволяла себе лист салата.
Артём при этом жил по обычному режиму: каша, суп, компот. Я готовила всё это, нюхала ароматы и думала: «Ещё недельку потерплю».
Сил не было уже через три дня. Мир плыл, в глазах темнело, когда я поднималась по лестнице. Я списывала на недосып.
Подруга Машка встретила меня в парке.
— Лен, ты чего такая белая? — она заглянула мне в лицо, пока я катала коляску. — Ты будто из больницы сбежала.
— Села на диету, — призналась. — Нужно похудеть к свадьбе. Дима, конечно, загнул с ультиматумом, но… я и сама вижу, что выгляжу не как раньше.
Маша закатила глаза:
— Ты слышишь себя? «Нужно, потому что он сказал». А ты вообще для себя чего хочешь?
— Маш, ну он правда стесняется, — оправдывалась я. — Говорит, что ему неприятно.
— Классический манипулятор, — буркнула она. — Сначала доводит до комплексов, потом сам же «даёт» тебе шанс исправиться. Дурочка ты. Себя жалей.
Я тогда обиделась. Мне казалось, она просто не понимает: «Ну да, перегнул, но всё же он прав».
И я продолжила.
Месяц прошёл под знаком вечного голода.
Я перестала есть с семьёй за одним столом. Сидела рядом с чашкой чая, смотрела, как Дима уплетает макароны с котлетами, и делала вид, что мне «вообще не хочется».
На второй неделе у меня полезли волосы. На расчёске оставались целые пучки. Ногти стали ломкими. Я стала мерзнуть даже дома, в носках и толстовке.
Зато вес уходил. Минус три, минус пять, минус семь килограммов. На весах были цифры, которые я видела только в юности.
Дима иногда подходил, обнимал сзади:
— Уже лучше. Ещё чуть‑чуть, и можно будет на людях с тобой показываться.
И тут же добавлял:
— Только не расслабляйся, понятно? Я серьёзно тогда говорил.
Я кивала. Мне хотелось признания, как наркотика: чтоб сказал наконец «ты у меня самая красивая».
В итоге, я стала весить даже меньше, чем до беременности. Кожа обвисла на животе, но в одежде это не было заметно.
Белковые диеты, «правильное питание» мне были не по карману. В спортзал я всё же записалась: решила, что тренировки помогут подтянуться. Отдала туда все свои накопленные в декрете деньги.
Зал был красивый, с зеркалами и светлой раздевалкой. Тренер улыбался:
— О, какой у нас стимул? К лету, к платью, к мужчине?
— К свадьбе подруги, — честно ответила.
— Ну, это мы быстро сделаем, — уверенно сказал он.
На меня стали обращать внимание. Мужчины поднимали брови: «Неплохо». Это грело. Я ощущала себя «красоткой», а не просто мамой с коляской.
Дима тоже как будто оживился. Стал чаще обнимать, даже цветы однажды принёс:
— Рад, что ты взялась за себя. Теперь хоть на нормальную женщину похожа. Только смотри, если опять разнесёт — я нянчиться не стану. Помнишь, что говорил?
Эта фраза была как ведро холодной воды. Но я проглотила.
Финал случился не в зале и не на свадьбе, а на кухне, возле гладильной доски.
* * * * *
Я гладила его рубашку, Артём играл в комнате с машинками. Стояла, водила утюгом — и вдруг всё поплыло.
В ушах зашумело, живот свело такой болью, как будто туда залили кипяток. Я поставила утюг, попыталась дойти до стула — и просто сползла на пол.
Хорошо, что телефон был в кармане халата. Я кое‑как достала его и набрала Машу.
— Маш… — прошептала. — Мне плохо. Очень.
Она прибежала через пять минут, благо жила рядом. Увидела меня на полу, побледнела:
— Лена, ты что творишь?
Вызвала скорую. Артёма забрала к себе.
В приёмном покое я лежала на каталке и смотрела на белый потолок. Врач, мужчина лет шестидесяти, смотрел мои анализы, щупал живот.
— Вы давно так питаетесь? — спросил он.
— Месяца три… — выдавила я. — Практически ничего. Вода, чай, немного фруктов.
Он покачал головой:
— Вы мать маленького ребёнка. И сознательно уничтожаете себе желудок. У вас панкреатит. Ещё немного — и были бы последствия куда тяжелее.
Мне поставили капельницу. Кололи лекарства. Боль стала стихать, но внутри было настолько пусто, что казалось — там ничего не осталось: ни сил, ни уверенности, ни даже злости.
На второй день врач сел рядом.
— У вас, — сказал, — проблема не с желудком. С головой. Вы кому и что доказывать пытаетесь? Мужу, подруге, зеркалу? Вы дороже всех этих людей. Особенно — вашему ребёнку.
Я заплакала. Впервые за всё это время.
Дима в больницу приехал один раз. Посидел на краешке кровати, пожевал губу.
— Ну что там? — спросил, глядя не на меня, а на капельницу.
— Сказали, что если бы продолжала в том же духе, могла бы попасть на стол к хирургу, — ответила.
— Ну вот видишь, — почесал он затылок. — Значит, будешь теперь есть правильно. Я просил похудеть, а не помирать.
Я смотрела на него и вдруг чётко увидела: вот он, человек, ради которого я готова была лишать себя еды, здоровья и радости. А он — боится не меня потерять, а чтобы его комфорт не нарушили.
— Тебе страшно было? — спросила.
Он пожал плечами:
— Ну, неприятно, конечно. Но я знал, что ты выкарабкаешься. Ты - баба сильная.
И тут у меня что‑то щёлкнуло. Сильная — не потому, что могу довести себя до больницы. А потому, что могу встать и уйти.
Через две недели меня выписали. Врач выдал список: таблетки, режим, питание каждые три часа, никаких экстремальных диет.
Я шла домой и чувствовала странный покой. Как будто за время, пока я лежала под капельницей, внутри меня что‑то старое умерло, а новое только начинало прорастать.
Я открыла дверь своей квартиры.
Дима сидел в гостиной, щёлкал пультом.
— О, пришла, — сказал, не отрываясь от экрана. — Слушай, я тут подумал. Раз у тебя теперь желудок слабый, надо жёстко за питанием следить. Буду тебя контролировать. Никаких макарон, только куриная грудка и гречка. А то опять или разъешься, или в больницу загремишь. Я всё продумал.
Я остановилась в коридоре.
Видела себя в зеркало: худое, чуть осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами.
За спиной — больничная палата, впереди — диван и человек, который всё ещё считал, что имеет право меня «контролировать».
И я вдруг очень спокойно поняла: больше не хочу.
Я прошла в спальню. Достала с антресоли старую дорожную сумку. Начала складывать свои вещи. Никакой спешки. Ровно.
Из комода — одежда, из тумбочки — паспорт, из полки — несколько книг. Зашла в детскую, аккуратно собрала Артёму пару комплектов, любимые машинки.
Дима появился в дверях:
— Ты что делаешь? — усмехнулся. — Решила спектакль устроить? Попугаешь и вернёшься?
— Собираюсь, — ответила я. — Уйти.
— Куда? — поднял бровь. — Лена, ты серьёзно? С ребёнком? Кому ты нужна? Мамаша с прицепом, да ещё и больная.
Я застегнула молнию на сумке. Взяла Артёма на руки. Подошла к нему ближе.
— Дим, — спокойно сказала. — Ты давно себя в зеркало то видел? Живот свисает, лысина блестит. На работе тебя держат только потому, что никто за такие копейки работать не будет. Но я же тебе никогда не говорила, что мне стыдно с тобой. Это называется «любить человека, а не килограммы».
Он отшатнулся, как будто я его ударила.
— Ты… — начал закипать.
— Я ничего тебе больше не должна, — перебила его. — Ни худеть ради твоего мнения, ни болеть ради твоего комфорта. Я ухожу, Дим. Если хочешь видеть сына — подавай в суд на порядок общения. Алименты я тоже оформлю.
— Ты разрушишь семью! — выкрикнул он напоследок.
— Семью разрушил не я, — ответила. — Семья там, где тебя любят, а не измеряют сантиметром.
Я обошла его, открыла дверь и вышла.
* * * * *
Первые месяцы были тяжёлыми. Я сняла небольшую однушку недалеко от мамы. Мама взяла ребенка на себя, пока я бегала по судам, по работе, по врачам.
Подала на развод и алименты. Юристка помогла оформить всё без лишних скандалов. Дима пару раз звонил, пытался «поговорить»:
— Ты что, не хочешь попробовать ещё раз? Ты же сама виновата. Я ж только за здоровье переживал.
Я отвечала одно:
— Я за своё здоровье переживаю сама. За сына — тоже.
Он обижался, бросал трубку, писал общим друзьям, что я «сломала ему жизнь».
Живот мой многострадальный перестал болеть. Я набрала несколько килограммов — до здорового, живого веса. Врач на приёме сказал:
— Так, вот теперь вы похожи на человека, а не на сдутый шарик.
В зал я вернулась, но уже без того фанатизма и не ради кого‑то. Перестала покупать вещи на два размера меньше «на будущее». Стала покупать по размеру на «сейчас».
Иногда, когда смотрю в зеркало, ловлю себя на мысли: «Надо бы живот подтянуть». Потом вспоминаю, что в этом животе жил мой ребёнок, что этот организм меня вытащил из больницы, и говорю себе: «Спасибо, пока и так нормально».
И самое главное: никакое платье и никакие фотографии не стоят того, чтобы однажды очнуться под капельницей и понять, что ты себя предала.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...