Не родись красивой 115
Из последних сил Ольга жмыхала свои пожитки. Каждая вещь казалась тяжёлой не от ткани — от прошлого, которое в неё въелось. Она выжимала, вода стекала мутными струйками. На улице мороз тут же взялся за немудрёные вещи: сделал жёстким, как доска, — и будто правда, начал вытягивать из ткани тот чужой, тюремный дух.
Ольга стояла во дворе, глядя на развешанные тряпки, и вдруг почувствовала странное: будто она развесила не бельё, а саму свою прежнюю жизнь — чтобы мороз выдул страх и оставил только то, что нужно для дороги дальше.
Ольга устала — так, что к вечеру тело стало тяжёлым и тихим. День выдался насыщенным, наполненным простыми делами, которые в прежней жизни казались бы пустяком, а теперь стали почти подвигом.
Даже эта импровизированная баня в деревенской избе, перед подтопком, подарила её измотанному телу невероятное ощущение чистоты — и не только телесной. Словно вместе с грязью и тюремным запахом с неё смыли что-то тяжёлое, липкое, что держало её в плену даже после освобождения. Тёплая вода стекала по плечам, по спине, и Ольга чувствовала, как возвращается жизнь.
После всего пережитого даже не верилось, что сейчас она, помытая, лежит на горячих кирпичах печи и строит планы на будущее. Кирпичи отдавали жар ровно, щадяще, как будто печь не просто грела — оберегала. Ольга лежала на боку, подтянув ноги, и слушала, как внизу, в избе, тихо возится тётка Арина и что-то бормочет себе под нос. Эти домашние звуки были для Ольги почти музыкой.
Появилась уверенность, что она теперь не пропадёт. Не потому, что кто-то обещал ей лёгкую жизнь, а потому, что она уже прошла самое страшное и не умерла. И потому, что на свете ещё есть такие люди, как баба Арина, — которые не спрашивают лишнего, не судят, а просто дают тепло, воду и хлеб. И, значит, можно держаться.
Ольга закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе думать не о том, как выжить до утра, а о том, что будет дальше. О Петеньке. О том, как дождаться воскресенья. О том, что она обязательно пойдёт в город — и найдёт, куда увезли мальчика. Даже если придётся обойти все двери.
Утро следующего дня подтвердило, насколько Ольга слаба. Ночь на печи дала тепло, но не вернула силы. Она взяла лопату, чтобы расчистить дорожку около дома, вышла во двор.
Она начала грести — и тут же почувствовала, как дрожь проходит по рукам. Ноги тоже дрожали. Снег поддавался, но каждое движение давалось через силу. Ольга гребла, задыхалась, часто останавливалась. Дышала шумно, будто в груди у неё тесно, будто там не воздух, а холодная пустота. Она опиралась на черенок лопаты, закрывала глаза и ждала, когда перестанет кружиться голова.
Баба Арина, наблюдавшая за Ольгой из окна, вышла на крыльцо.
— Не мучайся! Бросай лопату и иди домой, — сказала она.
Ольга подняла на неё глаза и попыталась улыбнуться, будто оправдываясь перед самой собой.
— Да я ещё немного…
Но сама чувствовала: ещё шаг — и она сядет прямо в сугроб, потому что ноги держали плохо. Вскоре она действительно вернулась в избу и без сил свалилась на лавку.
— Баба Арина… да что же это такое? — выговорила Ольга, тяжело дыша. — Я сейчас на воле… а сама ничего не могу.
Слова были горькие. Свобода, которую она так ждала, оказалась не крыльями, а испытанием.
— Эх, девка, — вздохнула бабка Арина. — Отдохнуть тебе надо да поправиться. Тебе бы супчику наваристого… А где ж его взять-то? Если сейчас изведём картошку, завтра есть будет нечего, — прикидывала она вслух, зная, что каждая картошина на счёту.
Ольга приподнялась на локте.
— Я работать пойду, — сказала она упрямо.
— Да куда ж ты такая? — бабка Арина даже руками развела. — Какая из себя работница? Никто такую держать не будет. На каждой работе силы нужны.
Ольга молчала.
— А ты раньше-то где работала? — спросила старушка, уже мягче.
Ольга начала рассказывать. Сначала — как жила в деревне с братьями и дедом, сушила траву, полола огород. Как руки привыкли к земле, к простому труду. А потом — как уехала в город и работала на шерстяной фабрике, мыла шерсть, стояла по колено в воде, терпела запах, холод, усталость.
— А ты грамоту-то знаешь? — спросила баба Арина.
Ольга согласно кивнула.
— Ты, значит, грамотная?
— Грамотная, — согласилась Ольга.
— Вот всем девка хороша, только бессильная, — подвела старушка итог и снова вздохнула, как будто приговорила и пожалела одновременно.
Она пошла на кухню. Там у неё был лаз в подпол. Ольга слышала, как скрипнула крышка, как зашуршало что-то внизу. Старушка возилась долго. Потом вернулась с чашкой: пять картошин, свёклина, морковка. Достала посудину с солёной капустой. Всё это было не просто едой — запасом, который нужно было растянуть до лета.
Она поставила на горячие угли чугунок с овощами.
— Ладно, девка, не переживай, — вздыхала баба Арина. — Сварим сегодня суп. Поешь горячего, а то, чего доброго, совсем сляжешь. А тебе ещё сына растить, значит, работать надо.
Через какое-то время изба наполнилась запахом овощной похлёбки. Запах был простой, тёплый, домашний — и от него у Ольги снова защипало в горле. Она с нетерпением ждала трапезы.
Антонина пришла к матери ранним воскресным утром, принесла молока. Она вошла в избу с тем деловым видом, с каким приходят те, у кого своих забот — по горло: быстро огляделась, поставила крынку, поправила платок. И тут же остановилась, увидев в материнском доме новую жительницу.
Ольга сидела тихо, словно боялась лишним движением напомнить о себе. Она была бледной, худой, нос её заострился, и только большие глаза казались на лице живыми. Вся она была настолько худой, что первое объяснение такой худобе напрашивалось само собой: девушка болеет.
Антонина посмотрела на неё пристально, оценивающе, без приветствий, без лишних слов — как смотрят на то, что может принести в дом лишнюю беду. Баба Арина, будто заранее чувствуя этот взгляд, поспешила заговорить, как оправдываются перед родным человеком за то, что сердце оказалось мягче расчёта:
— Да у неё мальчонка тут, в нашем детдоме, должен быть, — говорила баба Арина дочери. — Может, ты знаешь, где сирот содержат?
Антонина не сразу ответила. Сняла рукавицы, потерла руки, словно отогреваясь не от холода, а от раздражения. Потом всё-таки сказала коротко:
— Знаю. Около церкви стоит большое здание. Низ кирпичный, верх деревянный. Вот туда всех сирот собирали. Да ещё есть в верхней части.
Баба Арина кивнула — и с облегчением, и с тревогой.
— А как же ребёнок-то у тебя оказался в детдоме? — спросила Антонина у Ольги, и в голосе её было не сочувствие, а настороженность, как будто она проверяла правду на крепость.
Ольга смутилась. Она опустила глаза, инстинктивно сжала пальцы, словно прятала в них то, о чём не хотела говорить. И поглядела на бабу Арину — как на последнюю защиту.
Но баба Арина сама взяла слово — просто, по-деревенски, не вдаваясь в тонкости, потому что тонкости тут только мешали.
— Да ссыльная она, — пояснила баба Арина. — Осудили её. Думали, что она барышня. А какая из неё барышня — сама на неё погляди. Признали свою ошибку, выпустили. Ладно ещё выпустили, а то бы вообще в Сибирь отправили.
Антонина ничего не сказала. Лицо её осталось неподвижным, но в этой неподвижности было недоверие. Она только кивнула едва заметно, как будто отметила: “понятно”. И пошла на кухню. Позвала мать.
Ольга сидела в избе и слышала всё. Слышала, как на кухне шептались — и как в шёпоте звенело раздражение.
— Зачем её пригрела? — шептала Антонина матери. — От неё никакого толку. Самой есть нечего, а теперь приходится ещё и её кормить. Ты совсем, маманя, с ума сошла? Я от детей своих молоко отнимаю, тебе ношу, а ты теперь эту кормить будешь?
Ольга слушала и чувствовала, как стыд поднимается к горлу. Хотелось встать, уйти, исчезнуть. Но идти было некуда.