— Садись ближе, внучек, — голос бабушки, мягкий и уютный, словно согревающий, позвал меня.
Она потянулась к огню, взяв в руки старую кочергу, и вытащила полено из поленницы.
— Вот погасятся угольки, и я тебе кое-что расскажу. В леших, говоришь, не веришь? А вот послушай-ка, как бывает.
Деревенский вечер дышал покоем. Воздух был соткан из запаха дыма, что струился из печных труб, и сладковатого аромата засушенных яблок, хранившихся где-то на чердаке. Я сидел на лавке, укутанный в толстое, шерстяное одеяло, слушал тишину, прерываемую лишь потрескиванием дров.
Бабушка, седая, будто припорошенная первым снегом, и чуть сутулая от прожитых лет и бесчисленных забот, которые, казалось, сплели ее саму из повести о жизни, начала свою историю.
— Было это, помню, еще до твоего рождения, задолго до того, как ты появился на свет, — её глаза, обычно чуть притухшие, вдруг вспыхнули молодым, озорным огоньком, словно ожившие воспоминания вернули им прежний блеск.
— Именины у тетки Матрены были, жива она еще тогда была, в селе Заречном. А между нашей деревней и тем селом — лес. Не то чтобы дремучий, не черноборье страшное, а скорее такой… девичий. Березки там да липы шумели, тропка узкая вилась, солнечная, будто сама приглашала пройти.
Собрала я тогда корзинку с яйцами да свежеиспеченным пирогом, да и вышла ранним-преранним утром, когда роса еще алмазами на траве поблескивала.
Шла моя бабушка, шла. Солнце, что только-только поднялось над горизонтом, играло в этих росинках всеми цветами радуги, а птицы так заливисто щебетали, что душа, как она выразилась, "радовалась".
И вдруг ее взор остановился. Гриб! Прямо на краю тропы стоял он, словно специально для нее вырос. Шляпка — рыжая, с буроватыми чешуйками, бархатистая на ощупь, ножка — белая, крепкая, сама сочность.
— Ай да гриб, ай да красавец! — подумала бабушка, и сердце ее, наверное, сладко екнуло. Осторожно, с трепетом, срезала она его тонким ножичком. А взглянула вперед — и там, чуть в стороне, еще один, еще пышнее, еще заманчивее.
— Ну, думаю, тетка Матрена грибов не откажется, порадуется такому угощению.
И, словно завороженная, пошла она все глубже в зелень, от тропы отклоняясь. А грибы, будто на ниточке, выстраивались перед ней — то под сенью осинки, то за широким папоротником, маня и увлекая все дальше.
Лишь когда корзинка наполнилась до краев, донельзя, бабушка оглянулась. А тропы-то и нет! Вокруг — березы, березы, и все одинаковые, как под копирку, словно лес над ней посмеялся, стерев все ориентиры. Солнце уже клонилось к полудню, тени ложились иначе, и привычный ландшафт изменился до неузнаваемости. Начала она блуждать, кликать, надеясь на отклик, но в ответ лишь эхо отзывалось пустым, будто насмешливым смехом. Час прошел, другой — ноги стали ватными, в груди комом подступила тревога, но старинная гордость не позволяла сдаваться.
Присела она на моховой, мягкий пенек, вдохнула тяжело, полной грудью, пытаясь успокоить колотящееся сердце. И вдруг — хлоп! — кто-то в ладоши хлопнул, так что по стволам деревьев прокатилась отдача, будто воздух задрожал. А за хлопком — смешок. Не детский, не человечий, а какой-то… неземной. Как будто ветер подхватил невидимую ноту и засмеялся ею, хотя ветер, как известно, не смеется.
И тут вдруг догадка — острая, как иголка, кольнула ее: леший! Он тут, рядом, в каждой тени, в каждом шелесте листа. И не страх в этот момент пронзил ее сердце, а какая-то жгучая обида на саму себя.
— Вот, — как будто сам лес прошептал ей, — за жадность наказал! За то, что грибами его, лесными богатствами, жадно поживилась, забыв о мере и уважении.
И не стала бабушка моя кричать, не молила о пощаде. Только высыпала все грибы из корзинки на тот самый пенек, где сидела. И говорит тихо, но твердо, словно перед самим собой отчитывается, словно давая клятву:
— Ты прости, хозяин, царь-лесовед. Грибы твои, не мои. С миром я их отпускаю, и себя ты отпусти.
Встала она с пенька — и пошла, куда глаза глядят, не выбирая дороги, полностью доверяясь неведомой силе. А через каких-то десять шагов — тропа! И не просто тропа, а своя, родная, та самая, что к Заречному ведет. А в корзинке — пирог да яйца, да ничего лишнего.
— Вот так-то, внучок, лес и говорит с тем, кто слушать умеет, кто сердцем его чувствует.
Бабушка умолкла. В печке тихо трещали последние угольки, создавая уютный аккомпанемент ее рассказу. Я ждал продолжения, затаив дыхание.
— А вот и другая исторь, – продолжила она, подливая в стакан кипяченого, парного молока. — С отцом твоим приключилось, он у меня, знаешь, какой — нога вечная, душа странная. Как увидит неизведанную тропу — так и потянет его, будто какая-то неведомая сила зовет.
Было это летом, в походе. Расположились мы у одного леса, могучего, почти дремучего, и очень старого. Сосны там и ели стояли вековые, с корнями, что по земле ползали, как огромные змеи, цепляясь за каждый камень. Отец твой, как обычно, не смог усидеть на месте. Утром, лишь только солнце показалось из-за верхушек деревьев, взял да и вошел в лес, а по дороге ветку оторвал у молодого дубка — такую, прямую, с листочками, как посох. Думал, дескать, удобно будет по чащобам пробираться.Бродил он, бродил по чащобам, по заросшим оврагам, а вокруг — тишина, такая, что в ушах звенело. Только сосны могучие шепчутся что-то свое, вечное, да ветер по верхушкам деревьев ходит, словно тайны рассказывает.
И вдруг — валун. Не просто камень, а валун-великан, в рост человека, покрытый мхом древним, словно бородой седого старца. Сел отец на него, отдохнул, помедитировал, так сказать, слился с природой. Дальше пошел — а тропа приводит опять к этому же камню. Ну, думает, ошибся, бывает. Пошел в другую сторону — и снова к камню. Метки пытался ставить на деревьях — деревья их съедали, будто стирая следы. Компас смотрел — стрелка вращалась, как волчок, указывая то на север, то на юг, то на запад, совершенно сбивая с толку.
Четыре раза приходил он к тому же валуну, и каждый раз он казался больше, мрачнее, загадочнее.
И тут вспомнил отец твой старинные сказки про Леший Камень. Говорят, леший может такую глыбу поставить-наколдовать, что путнику не выйти — кружит, кружит его вокруг, пока тот совсем с ума не сойдет от отчаяния. И тут же догадка, словно молния, пронзила его: ветка! Он же ее сорвал, не спросив ни разрешения, ни прощения у лесного духа. Вот леший и держит его, не выпуская из своих владений.Остановился отец, встал посреди тропы, выпрямился, и говорит громко, чтобы услышал, чтобы дошло до каждого листика и каждого камешка:
— Хозяин лесной, прости! Ветку твою, ветвь дубовую, нечаянно сорвал. На посох взял, да не в обиду. Отпусти, пожалей заблудшего!
Постоял, послушал — кругом была полная, непроницаемая для звука тишина. А потом пошел, не торопясь, словно ведомый невидимой рукой, и вот уже через каких-то полчаса — опушка, солнце, палатка наша, уютно примостившаяся на поляне. Вышел.
Вот так, внучок, – закончила бабушка, и ее глаза снова наполнились глубоким, мудрым светом, – лес не терпит грубости. А если уважишь его, если с сердцем к нему подойдешь — и сам проводит, и путь укажет. Главное — сердцем почувствовать, где грань проходит между дозволенным и запретным, между добром и злом.
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️