Организм готовится к бою, и я проваливаюсь в небытие.
Очухиваюсь на каком-то диване оттого, что ко мне в постель лезет жутко пьяный и расхристанный парень. Хорошо, что на подоконнике стоит горшок с геранью. Отличное оружие!
Глухой стук, и любитель женского тела отправлен в нокаут. Фу-у, гадость! Шлёпогуб мерзкий! Меня передёргивает от омерзения.
Старческий голос просит:
– Наденька, ты уж не бей его, супостата, он же просто пьяный!
Новости! Меня здесь знают. Хм… Возможно, это не очень хорошо для меня. Встаю. Осматриваюсь. Оказывается, я лежала на разложенном диване. Дела-а!
И куда ж это меня занесло? Я-то перепугалась и думала, что меня забросило в ту черную комнату, к этим со звериными масками, а тут…
Тут среднестатистическая деревенская комната далеких окраин. Окошки с ситцевыми занавесочками нежно розового цвета, с кружевом по краю, ручной вязки, между прочим. Между окнами, у стены на полированной тумбочке на белой накрахмаленной салфетке, опять же с затейливыми кружевами, стоит телек, кстати, приличный. В комнате помимо дивана на коем я лежала, есть и роскошная кровать с кружевным подзором и с грудой пышных подушек. На стене оранжево-чёрный с белым туркменский ковёр, на полу палас в тон ковру, только узор попроще. Полы примечательные: из широченных, некрашеных досок, отдраенных до белизны. В углу небольшой письменный стол, над ним висит изящная полочка со школьными учебниками по биологии.
Вокруг ни пылинки, даже на подоконнике, где стоит ещё одна герань в сияющем от чистоты горшке на красном блюдечке. В целом, деревенская комната людей с нехилым достатком и с выраженной тягой к стерильности и традиционному убранству жилищ.
В дверях во всем тёмном, даже платочек тёмно-синий с крошечными голубенькими «огурцами», стоит бабка со слезящимися глазами и бормочет:
– Вот и хорошо, что очнулась, деточка. Федька-супостат, так переживал!
Пытаюсь осмотреть себя. В жизни такого не носила: на мне сатиновое тёмно-коричневое платье в синих и сиреневых цветочках, на груди оборочка! Да! Похоже здесь мода на старинные русские ткани. Забавно.
Ногам холодно, оказывается я босая. Нашла босоножки, всунула в них ноги и отправилась на разведку.
Здрасьте-пожалуйста, а босоножки-то по ноге, между прочим! Бабка семенит за мной. М-да… Экскорт, как у королевы! Выхожу в чистую кухоньку с гарнитуром конца семидесятых годов, но с роскошным современным холодильником, и от большого ума, молчу.
– Ну, как ты? – спрашивает бабка, не выдержав моего молчания, и ставит передо мной скворчащую сковороду с картошкой и салом. – Голова-то прошла?
Пахнет умопомрачительно, молча принимаюсь за картошку.
– Вот и хорошо, голуба! Ведь говорила, не надо в дождь-то ездить! Не надо! Так нет! Поехали, а дорогу-то размыло. Вон и у Пахомыча «жигулёнок» застрял – у него что-то перегрелось. Хорошо, что хоть живы остались!
Бабка журчит и журчит. Мимоходом узнаю, что тот, которому я дала по пьяной морде, мой муж, и мы молодожёны. (Неожиданно!) Два дня назад мы с ним перевернулись в дождь на мотоцикле, когда решили поехать в центр за продуктами, для юбилея какого-то Григория Ивановича. (Это что же за деревня где нет магазина? Неужели глушь какая-то?). Бабулька скрипит и переживает, что я-то потеряла сознание, а молодожену хоть бы хны – он, судя по всему, гульнул.
Становится страшно. Не могу поверить, неужели всё, что со мной было, это – сон, и я всегда жила в этой деревне. Нет! Не верю!
Надо посмотреть, есть ли у меня синяки? Не могли же они испариться! Подошла к трюмо, на нём, как водится, какие-то баночки и разные фарфоровые статуэтки. Смотрю в зеркало на себя и не узнаю. Положим у меня амнезия, но я не верю, что человек может забыть свое лицо!
В зеркале не я!
Это же надо! Светленькие кудельки заплетены в косицу, на конце которой бантик из атласной ленточки. М-да-а… Платьице, сшитое по моде 60-х годов, с крылышками, что позволяет рассмотреть руки. Ни одного синяка. Невероятно!
Ну-ка, успокоились! Думаем! Это как же я с мотоцикла навернулась и без единого синяка? Ощупываю голову. Точно нет на голове шишек, а ведь я потеряла сознание.
Бабка немедленно сообщает:
– Я тебе примочки делала. Вишь ты, как правильно и вовремя всё сделала! Ведь ни одного синяка, и шишка на голове исчезла. Всё прошло.
Меня начинает потряхивать, я тупо рассматриваю зеркало. На стекле, в углу зеркала прикреплена свадебная фотография, небольшая 10 на 15, на ней я-не-я в белом платье с нелепыми оборочками и фате, рядом незнакомый парень в чёрном костюме. Что же это такое? Не помню я ничего, а этого Федьку… Б-ррр! Меня от него тошнит!
Часы с маятником модные, наверное, в пятидесятых годах купленные, мелодично тик-такают. Башка болит невероятно.
Бабка всё время трендит. Голосок у неё вроде не мерзкий, но меня от него мутит. Прислушиваюсь. Батюшки! Она уже перечисляет заслуги Федьки-супостата передо мной, бесприданницей. Перестаю слушать, а она всё трендит и трендит.
Видимо, заслуг много. А может она напоминает мне про моё положение в этом доме?
Мельком бросаю взгляд в трюмо. Чур, меня! На самом видном месте стоит фигурка балерины в позе умирающего лебедя. Это же моё наследство! Постой! Что же это?! Значит мне всё не приснилось?
Меня это так потрясло, что я почти минуту стою, закрыв глаза. Ощущение, что мне на голову холодной воды вылили, голова ясная. Опять взглянула.
Опа! А статуэтки-то нет! Зато в зеркале замечаю то, чего не видела раньше – напряжённый взгляд бабки, которая не рассчитывала, что я её увижу.
Однако, что же происходит?
В памяти всплывает всё сразу: больница, решётки на окнах, разбитое лицо – черное с тремя дырками. Значит правильно, что я себя в зеркале не узнала. Твари! Они не только мне личико изменили, но и судьбу. Ладно, посмотрим…
– Бабуль, не зуди, голова разламывается! Давно я лежу без сознания?
– Так я же говорю, второй день, – бабка утирает струящиеся слёзы, но я уже спокойна и ничему не верю. Бабка-то – чудо целительница, если за два дня все синяки убрала, ну или местная ведьма. Помнится, когда я с сосны навернулась синяки прошли за четверо сутки при этом, окрасившись во все цвета от сиренево-черного, через зеленоватый и желтый. Я тоже тогда делала примочки.
Надо определиться, где я?
Понятно, что это не районный центр, в которых мало того, что всех знают, но и молчать трудно заставить. Значит – глухомань, где легко заткнуть рты и запугать. В таких деревнях я не боюсь жить. В экспедициях, где я только не жила. Это те, кто не жил в них, думают, что в мелких деревеньках люд беззащитный, а здесь как раз много чего есть, чем себя защитить.
По пиликающему, как ксилофон, крыльцу выхожу во двор. Мысленно усмехаюсь. Опять неувязочка – такой добротный дом, а крыльцо так себе. Что трудно доски на крыльце прибить? Что же это молодожён не починил крыльцо?
Прихожу к выводу, что этот ксилофон выполняет функцию слежения за мной. Скрипит, значит, я ушла. Хорошо придумали! Просто и эффективно.
Теперь всегда надо держать в уме, что нельзя врага считать глупее себя. Врага? Вот это да! Ведь этот вывод сделан мной, на основании наблюдений, а не придуман. Что же им надо? Почему я? Как я сюда попала?
Надо отсюда срочно удирать. Однако сначала разобраться и понять, где я нахожусь и как эти люди мне могут навредить?
Опять осматриваюсь. Во дворе ни собачьей будки, ни курей, а забор невысокий. Это что, здесь ничего не боятся? Залезаю на сваленные у забора доски и рассматриваю улицу.
Начинается мелкий-мелкий дождь. Однако так тепло, что на него я не обращаю внимания.
Типичная деревенская улица. Кое-что они не учли, у меня есть мозги и опыт экспедиций. Итак, что я вижу? Все дома на улице почерневшие, но из мощных брёвен, крыши четырёхскатные. Нет, не почерневшие от старости, а просмолённые. Значит это не средняя полоса России. Так строят в Сибири и на Урале. Там, в конце улицы, темнеется лес или лесопосадочная полоса, пока непонятно что именно, да и из-за дождя плохо видно.
Вдоль дороги курчавится репейник, но из-за заборов торчит мальва, усыпанная розовыми и малиновыми цветами, а также ещё нецветущий золотой шар.
Ага, значит август, наверное! Куда же они меня засунули?
Несмотря на то, что все кажется каким-то основательны и стародавним, деревня вполне современная – над крышами домов торчат антенны, а у одного дома на углу висит антенна-тарелка. Под окнами, почти у всех, кусты калины и сирени, а у крылечек кипят разным цветом флоксы. Улица раздолбана так, что по ней не только на мотоцикле – на тракторе опасно ездить, однако перед воротами и калиткой каждого дома, трава выкошена, и ямы засыпаны серым щебнем. Понятно! Здесь у многих есть машины.
Как же можно целую деревню подчинить? Подумав, поняла, что способов много, но главное – это удалённость деревни от центра. Я открываю калитку и жду реакции.
Из дома слышится рёв молодожёна:
– Надька, кypвa! Вернись! – а потом рыдания.
Я не тороплюсь вернуться и пытаюсь понять, что мне не нравится в этой деревне. Что-то тут не так! Вроде бы деревня из обычной глубинки, но смущает то, что вечереет, а ни петухи не орут, ни собаки не брешут. Да и тихо, слишком тихо… Может от того, что идёт дождь?
Медленно прикрываю калитку и иду к небольшому строению, именуемому в народе толчком. В оном засовываю два пальца в рот и выворачиваюсь наизнанку.
Подхожу к дому, бабка сочувственно спрашивает:
– Мозготрясение?
Это ты бабуля уже переигрываешь! Сейчас даже в глухих деревнях знают медицинскую терминологию, особенно пенсионеры. Однако киваю и на трясущихся ногах бреду в огород. В деревнях изысков в огородах может и не быть, но огурцы, укроп и петрушка есть всегда, если этот огород, а не «Потёмкинская деревня». Вот и посмотрим, что здесь растёт.
Иду кормиться плодами земли. Увы! Огород представляет собой плантацию картофеля и лука. Ну что же, это уже что-то. Вытряхиваю куст картошки, мою клубни в бочке у крыльца и спрашиваю у бабки:
– Тёрка где?
Бабка возвращается с тупым ножом и ехидно смотрит на меня.
– Откель? Отродясь всё ножом делали. Варить будешь?
– Нет, сырую съем. Ладно, нож тоже хорошо! – чищу три картошки и съедаю. Вот так, калории есть, и не отравленные, но заметаю след. – Бабуль, а у нас яблок не осталось? Меня жутко мутит.
– У соседки спрошу, а ты спать-то не ляжешь?
– Попозже, мне подышать надо. Говорю же, тошнит меня.
Вечер приходит быстро. Я внимательно ищу место для ночлега, понимаю, что в доме спать опасно. Помыкавшись по участку, нашла место, о котором никто и не подумает, что его можно использовать в качестве убежища – старая собачья будка, которую нашла в углу огорода, в бурьяне в рост человека. Собака когда-то большая была. Интересно куда же она делась? Ну и ладно! Они треснут, а меня не найдут. Пусть поломают голову!
Хорошо, что я не высокая. Покряхтев, я затискалась в будку, там сворачиваюсь в клубок, затихаю и проваливаюсь в сон. Жуткий сон – мужчины в звериных масках бьют меня. Меня заполняют боль и злость. Утром просыпаюсь готовой к борьбе за свободу. Главное – это понять, как отсюда смыться, но не показывать вида.
Уже вторую неделю живу в Новохатке, так называется эта деревня. Почему Новохатка? Ведь ни одного нового дома! Спрашивала бабку, та отмахнулась, сославшись на то, что не знает. Врёт!
Каждую ночь снится один и тот же кошмар – меня избивают люди в чёрных бархатных плащах и звериных масках, но каждый день меня убеждает в том, что я здесь жила почти всю жизнь, а я не верю. К нам заходят незнакомые мне личности, интересуются моим здоровьем. На лицах искреннее сочувствие.
Что же происходит? Может всё-таки та больница – это сон, а эта деревня и есть реальность?! Неужели эта деревня и этот дом это – моя жизнь? Может эти кошмары – результат какой-то прочтённой накануне книги? Обдумав всё, ищу художественную литературу в доме. Как ни странно, но книг в доме, кроме школьных учебников, нет, и в душе опять появляются сомнения. Хоть какие-то книги должны быть. Ищу то, к чему бабки относятся с трепетом – газету «ЗОЖ». Я такие газетки встречала в самых маленьких уральских деревеньках, но газет нет никаких. Ищу «балерину», но и её нет.
Каждый день рассматриваю себя в зеркале, но ничего и никого не спрашиваю, это почему-то бесит бабку. Вижу, как она ждёт вопросов, а я молчу и анализирую, так сказать, бытие…
Бытие странное. После попойки и неудавшегося секса, мой молодожён заботлив и смиренен. Хотя по-прежнему вызывает у меня сильное отвращение и раздражение. Молодожён по моей просьбе показать мой родной дом, провожает меня к сгоревшему домику и, потоптавшись, спрашивает:
– Не вспомнила? Ты здесь с бабушкой жила – она подругой моей бабушки была, – не дождавшись ответа, хрипит. – Надюшка, прости! Я теперь буду только сам в райцентр ездить.
Когда возвращаемся назад, по Центральной улицу, как сообщил Фёдор-молодожён, чувствую себя марсианином. Из-за того, что во всех окнах торчат лица. Видимо, я местное чудо-юдо. Однако, никто не вышел и не заговорил с нами. Погуляли, называется.
В деревне три улицы с немудрящими названиями: Крайняя, Центральная и Дорожная, два переулка: Коровий и Лесной. Удивительно, как будто и не было тут Советской власти. Молодожён показал их мне все.
Поражают дома – все пятистенки из толстенных, в обхват, бревен. Молодожён ждёт вопросов, а я молчу. Хотя однажды спросила, почему так называется деревня. Молодожён, растерялся, видимо, ждал другого, но честно сказал, что никогда этим не интересовался. М-да… Туповат…
За время проживания в Новохатке много узнаю о себе. Оказывается, я окончила пединститут, счастлива в браке, у нас с Фёдором большая любовь была… До мотоцикла!
Первый промах, у учительницы должны быть книги в доме. Должны! Хотя бы детективы и женские романы, а их нет. М-да… Не знаю, что и думать. Второй промах, большая любовь. Ну я не помню, а тело должно помнить! Ничего не помню, ни его рук, ни его губ, об остальном вообще нет воспоминаний. Даже сидеть рядом с ним противно.
В принципе парень, как парень, но он именно для тела омерзителен. Брр… Однажды в упор спрашиваю молодожёна:
– Фёдор, у меня хоть раз с тобой оргазм был? – он дико краснеет и отворачивается, я настаиваю. – Раз был или два?
– Ты странная, кто же такое спрашивает?
– А как спать с человеком, если этого не спрашивать? – это что же мой наречённый, так сказать, смущён?
Из трёпа однокурсников я узнала, что способность вызвать у женщины оргазм, да ещё первый в её жизни, пробуждает в самце собственнический инстинкт. Мужики – это хорошо запоминают, а мой новоявленный муж ничего не говорит – это странно. С другой стороны, в наших семьях, опять же по рассказам однокурсников, вообще не обсуждают секс. У большинства семейных пар всё обыденно, как у животных. Хотя животные тоже разные бывают. Это я наблюдая за рысями поняла. Опа! Вон что я вспомнила!
Здрасьте-пожалуйста! Что это меня, девственницу, на такие мысли повело? Странно! Надо бы пить воду не из нашего колодца, не нахимичила ли что-то бабка, целительница, так сказать.
Продолжение следует…
Предыдущая часть:
Подборка всех глав: