Осторожно открываю глаза. Они открываются без проблем. Уже хорошо! Светло.
Осматриваюсь. Белый потолок, стены покрашены светло-жёлтой краской.
Где же я? Это не гостиница, там были обои в полосочку. Поворачиваю голову – окно с решёткой. Вот это да! Это тюрьма что ли?! Пытаюсь рассмотреть дверь, на случай побега. Голова разламывается от боли, но продолжаю осмотр и обнаруживаю на стуле, напротив меня здоровяка, похожего на древнего викинга. Он кривится и шепчет:
– Ой-ой! Как же тебе больно! Привет! Я тебе снюсь, малышка! Я твой целитель.
Здрасьте-пожалуйста, глюк!
Всё-таки у меня сотрясение мозга. Трясу головой и чуть не умираю от боли, но викинг не исчезает.
– А где это я? – говорить больно, к тому же не могу пошевелиться. – У меня что, всё сломано? Голова проломлена, поэтому болит?
– В том-то и дело, что никаких переломов нет! Твари! Били аккуратно, нет ни одного повреждения внутренних органов, но отеков и прочего полно. Эх! Если бы переломы были, то мы бы по крови… – печально вздыхает здоровяк, потом проводит над моим телом руками и вздыхает. – Ой! Забыл ответить. Ты в НИИ.
Меня это напрягает, что это за НИИ, где палаты с решетками. Хотя, может, это первый этаж?
– Почему тогда решетка на окне? – рот наполняется кровью. За каким чёртом проявила любознательность?
Викинг, сморщившись, достаёт платок и вытирает сочащуюся из моего рта слюну с кровью.
– Хорошо, что, наконец, кровь пошла. Для тебя хорошо, – добавляет он, услышав моё слабое хмыканье. – Зря не веришь! Кровь – это значит, началась регенерация. Кстати, решётка, потому что ты в специальной клинике при закрытом НИИ.
Ничего себе, вот это объяснил! Судя по окнам – это НИИ что-то вроде тюрьмы.
Ладно, рассмотрим наши активы! Ни встать, ни ходить я пока не могу, на окнах решетка, а единственный возможный помощник, это здоровяк на стуле, возможно, глюк. Интересно, кто он? Одет вроде, как все, но на шее верёвочка завязана в виде бантика. Прикольно!
Наш Витёк тоже любил шокировать подобным профессуру, он шнурок от кроссовок завязывал на шее. Смущает платок, по прикосновению он был очень нежным и шелковистым. У хиппующего викинга платок из шелка? Вот тебе и здрасьте!
Голова заболела ужасно, но я креплюсь, и обнаруживаю в глазах у викинга, сочувствие. Судя по всему, я выгляжу очень плохо, и более того по мне видно, как у меня всё болит. Он кивает.
– Ты очень профессионально избита, и у тебя сотрясение мозга, – Здоровяк откидывает каштановые волосы и печально улыбается. – Кстати, решётки, потому что ты подозреваемая.
Хоть что-то прояснилось! А, что именно? Только одно, идёт следствие. Что же произошло? Почему я ничего не помню? Если меня били, то за что-то, наверное?! Так, попробуем кое-что уточнить.
– А в чём меня подозревают?
– Разве это главное? – Викинг сверлит меня взглядом.
– А что главное?
– Вот и узнай сама, – он смотрит жадно, не отрываясь.
Хорошее предложение! Кто же меня так? Пытаюсь вспомнить и проваливаюсь в благостную тьму.
Не знаю, сколько я была в отключке. Открываю глаза. Хм… Опять мой глюк сидит! Надо же, терпеливый!
Смотрит на меня и водит руками, над моим телом не прикасаясь. Здрасьте-пожалуйста! Глюк под экстрасенса косит. Может он мне кажется?
– Слышь, галлюцинация! – он терпеливо смотрит на меня, и я решаюсь на вопрос, который хоть как-то должен помочь мне всё вспомнить. – А давно я здесь?
– Уже неделю. Держись, я активировал все программы регенерации, – с этими словами «викинг» исчезает.
Значит, не врал, точно он сон или галлюцинация. Ведь не может же такой здоровенный мужик взять и раствориться в воздухе. Пытаюсь потереть лоб и обнаруживаю, что я привязана к кровати.
Вот это да! Это что же, я буйная? Теперь более внимательно осматриваю свою камеру-палату. Мебели почти нет: моя кровать и три белых пластиковых стула, а на пластиковой же тумбочке пощёлкивает какой-то прибор, у него несколько тумблеров и три лампочки. Не знаю я таких приборов.
Небогато. Интересно, а почему всё пластиковое? Из экономии или от большого ума. Пока непонятно. Жаль, не определить, что это за НИИ.
Дверь бесшумно открывается, и входит высокий мужик в добротном костюме. Сразу прикидываю возраст, чтобы знать, как с ним разговаривать… Увы! Так и не поняла, сколько же ему натикало. Кожа тридцатилетнего мужика, а вот глаза… Да-а, ему гораздо больше тридцати, тянет на сороковник! У вошедшего военная выправка. Ладно, предположим, что ему тридцать пять.
Что же я такого натворила, если ко мне приходят вояки в гражданском? Значит НИИ тоже какое-то военное. Дверь опять отрывается, и появляется темноволосая девица в белом, накрахмаленном халате. Я смотрю на её ноги и восхищаюсь, если бы я надела такие высоченные каблуки, то стала бы калекой после первого шага. Как на таких ходят, непонятно?!
Пытаюсь улыбнуться гостям в кавычках, и не могу. Даже не из-за боли, а просто потому, что мышцы лица разбиты, отекли и не желают сокращаться.
Девица делает мне укол (голова стала болеть меньше) и жёстко говорит:
– Майор, десять минут максимум!
Вот тебе и на! Она врач! Девица поджимает губы, потом улыбается мне и стремительно выходит из комнаты. Как рысь, загнанная в угол, прижаты уши и сощурены глаза. Вот так, она в бешенстве, иначе бы она не торопилась уйти.
Я принимаюсь рассматривать переодетого военного.
Итак, он майор. Значит точно не больше тридцати пяти. У него глубоко посаженные, серые с зелёными крапинками глаза, короткая стрижка. Узкие бледные губы большого рта плотно сжаты. Нет, не мачо! Что-то в наших мужиках не то. Какой костюм не натяни на них, а всё прёт из них Рязань-матушка. Вот Логан даже в майке был похож на лорда.
О! Я вспомнила Логана! Прогресс.
Пытаюсь вспомнить ещё что-нибудь и чуть не теряю сознание от боли. В глазах темнеет. Проклятье, почему?!
Прибор около кровати, начинает верещать. Вбегает девица и делает мне ещё один укол.
– Что вы спросили? – гневно спрашивает она военного.
Голова так разламывается, что из глаз льются слёзы.
– Ничего! – майор оторопело качает головой. – Не успел даже рта раскрыть.
Она садится рядом, гладит мою руку, не отрывая взгляда от прибора, и шепчет:
– Тихо-тихо! Сейчас будет легче.
Проходит минута, другая и, действительно, становится легче, и муть из создания исчезает. Эх, что же это за обезболивающее? Никак экспериментальное или наркотик. Не привыкнуть бы!
Она, догадавшись о моем беспокойстве, шепчет:
– Это не наркотик. Не волнуйся! Не привыкнешь, но и они имеют побочку. Мы же не святые, а значит, всегда и лечим, и калечим одновременно, как все медики. Не бойся! Ты молода, и побочка у тебя, скорее всего не появится.
– Ну как она? – шепчет майор. – Что вы ей всё время шепчете?
– Я объясняю пациенту действие препаратов. Майор, даже голос не повышайте! Видимо какие-то воспоминания дали такую реакцию. – моя врач поднимается и хмурится. Минуту постояв у кровати, она порывисто выходит.
Я смотрю на вояку, ну и тот придирчиво рассматривает меня. Хором молчим. Мне не привыкать молчать, я столько сидела в засидках, наблюдая за рысями, а вот майору, несмотря на его невозмутимость, трудненько приходится – его раздирает любопытство.
– Вы помните, как Вас зовут? – тихо спрашивает он.
Хороший вопрос, но я отвечу так, как считаю нужным, не доверяю я переодетым военным.
– А что, есть сомнения в моих умственных способностях?
– Вы покусали троих, когда Вам пытались помочь, – он проговорил это спокойным голосом. Надо же даже не подмигнул!
Дела! Эк я распоясалась! Прямо как в детстве, когда дралась. Первый год сознательной жизни с родителями, когда умерла бабушка, я провела, стоя в углу за то, что кусалась. Именно тогда меня отучили драться. Голод – хороший учитель. Однако, что это я? Боль тоже хороший учитель, просто до нынешнего моего приключения я не знала, что такое боль.
Смотрю на майора и рефлекторно огрызаюсь:
– Они первые начали, – хотя ничего не помню.
– Итак, как Вас зовут?
– Надежда Азаровна Псомаки.
– Зачем Вы лжёте?
Это меня изумляет, поэтому какое-то время думаю, что же он имел в виду? Майор сверлит меня взглядом, и я, собравшись с силами, возражаю:
– Я не лгу. Это можно легко проверить! У меня в номере остался паспорт, да и моя фамилия указана в программе конференции. Если необходимо, я назову тему моего доклада. Мои коллеги подтвердят мою личность, – потом вспоминаю, во что превратилось моё лицо, понимаю, что те не смогут меня узнать. Поразмышляв, вношу предложение. – Я могу рассказать детали совместных экспедиций, которые знают только они.
– Мы проверяем. Ваших коллег тоже. Много удивляет, – мой собеседник шумно вздыхает.
– Отлично, возобновим разговор, когда проверите! – резко отвечаю ему, и смотрю на прибор.
Нет, всё в порядке, мигает мне зелёным глазом прибор, приставленный для наблюдения. Значит можно злиться без вреда для здоровья.
Вояка смотрит туда же и заявляет:
– Ваша родная сестра здесь, а у неё фамилия Спиридонова.
Сердце тревожно тукает, если они вызвали Тамару, то наверно не надеялись, что я оживу. Её вызвали для опознания. Не повезло сестренке, я теперь сама себя не узнаю.
Боль полоснула по сознанию, я застываю, но оказывается, она была нужна, чтобы я очнулась и стала сама собой. Прибор даже не пискнул. Смотрю в безразлично-напряжённое лицо военного, и решительно объясняю, что я не впала в слабоумие:
– Не родная, а единоутробная. Неужели Вы не знаете, почему я потратила два года, чтобы восстановить свою родную фамилию?
– Знаю, – майор задумчиво кивает, потом наклоняется надо мной и отстёгивает наручники. – Вставайте, будем говорить в других условиях.
– Думаете, смогу встать? – я решаю пояснить, что это не каприз. – Я даже головой боюсь пошевелить.
– Вам помогут! – и он нажимает на кнопку у изголовья кровати.
Вбегает знакомая врачиха и тревожно смотрит на прибор, но тот доброжелательно подмигивает ей зелёным глазом. Я оглядываю свои руки. Это что же, у них прибор анализирует моё состояние без всяких датчиков? Или наручники были датчиками?
Врач освобождает мои ноги, на которых какие-то кольца из проводов.
– Только не спешите. Если голова закружится, сразу скажите, – потом доверительно шепотом. – Не волнуйся, я проводила, как только это стало возможным, постоянный массаж всего тела. Ты сможешь.
– Ага!
Ну-с, посмотрим, что я могу?! Встаю и обнаруживаю, что бедный мужик превращается в помидор, оглядываю себя. Приплыли! Я голая, и по-прежнему сплошной синяк. Это как же сумели меня так избить? У меня даже пальцы багрово-фиолетово-желтые и отекшие! Интересно, майор краснеет, потому что я голая, или потому что уродливый битый баклажан, и он стесняется честно в этом признаться? Майор отворачивается. Всё ясно, я уродливый баклажан!
– Это кто меня так?
– Нам это тоже интересно, – сдавленно сипит он.
Мне становится совершенно очевидным, что этот тип не мент, тот бы спросил что-нибудь, как мне кажется. Так кому же нам?
Стою, жду, почти не качаюсь, майор смотрит в стену. Неужели он думает, что я в таком состоянии способна бежать или напасть? Это что же, у него приступ паранойи? Моя врач, нервно давит на кнопку на приборе.
Входит другая девица в белом халате вносит типично больничный халат (он невероятно застиранный и неизвестно какого цвета) и абсолютно новые тапочки-шлёпанцы и помогает мне всё это одеть. (Молодцы, тапочки не простирилизуешь!) Уходит.
Первая медичка, на каблуках, тревожно щупает мой пульс и сажает меня, потом помогает опять встать, шепча:
– Постой чуть-чуть. Я поражена, что ты так встала сразу, думала, что сначала посидишь. Прости за мой умственный паралич! Чёртов анализатор, показывает, что у тебя всё в норме.
Ага! Девица-то очень умный молодой врач. Иначе как ей позволили лечить такую, как я? Сил нет, и она, догадавшись, обнимает меня, как ребёнка.
– Ну как ты? Сможешь дойти до стула? Может кресло прикатить?
– Не знаю… Скажите, меня изнасиловали? – спрашиваю шёпотом, горло перехватило, и ничего не могу сделать с организмом, который заливается слезами.
Мысль, что кто-то что-то делал с моим телом без моего ведома, приводит в отчаяние. Мало того, что трахнули, так и потом избили. Из-за отвращения что ли?
– Нет! – она успокаивающе прикасается к моей руке. – Не изнасиловали, но избили основательно. Ты, что-нибудь вспомнила?
У майора спина выдает, что он напряжённо слушает наш разговор. Надо же, это почему его так интересуют подробности моей жизни? Хотя, что это я туплю, ему не я, а информация важна. Неужели мне придется отвечать этому типу. Удивительно, но именно гнев, что-то исправляет, и уже без скрытой истерики и слёз спрашиваю врача:
– Я ничего не помню… Пока не помню… Скажите, а зачем били? Меня ограбили, или хотели изнасиловать?
У девушки врача садится голос.
– Кто бы знал! Я с таким впервые сталкиваюсь. Такие твари! Давай на ты, мы с тобой одногодки.
– Давай, только не торопись, но расскажи всё, что узнали из наблюдений за моим телом?
Врач тихо ахает.
– Да ты что! Я же не патанатом. Однако, кое-что, конечно, могу сказать. Били, чтобы ты не могла двигаться, но ни переломов, ни внутренних повреждений нет. Столько внутренних отеков! Ужас! Очень изысканные повреждения без ран. Просто подонки-виртуозы какие-то. Я поэтому сразу начала восстанавливать по своей методике твой мышечный каркас. У меня предки долго жили в Китае, многому меня научили. Просто чудо, как быстро откликнулось твое тело.
– Ладно, – сиплю я, – всё заживёт.
Что это? Господи, в глазах девушки отчаяние и… Слёзы? Почему? Что со мной ещё? Почему она плачет?
Мой врач отворачивается и глухо говорит:
– Ты только не волнуйся, но лица у тебя теперь нет. Они его специально уродовали, скоты. Мы ничего не смогли сделать. Нужна будет серьёзная пластика, лицо хуже всего заживает. Мы уже голову сломали, почему так. У нас один врач сказал, что если бы он не был материалистом, то решил бы, судя по динамике заживления тела и лица, что лицо заколдовали. Он еще сказал, что так не бывает в реальности и это единственное объяснение. Ведь избивали так, чтобы тебя нельзя было узнать даже после пластики. Представь, повреждены все мимические мышцы, они… Их… Их как будто расслоили. Слушай, я специально читала все по твоему случаю. Ни одного народа на Земле такое не делают. Это не гнев и не месть, а холодный расчёт.
Продолжение следует…
Предыдущая часть:
Подборка всех глав: