— Мы тут посчитали, Нина, тебе одной «двушки» многовато будет, а Ларочке воздух нужен, — заявила Тамара Игоревна, отодвигая от себя тарелку с нетронутым кексом. — У неё, сама знаешь, сосуды слабые, ей в нашей панельке душно. А у вас потолки высокие, парк под окнами. Аура другая.
Свекровь говорила буднично, словно просила передать соль, а не предлагала невестке съехать из собственного жилья.
Нина замерла с ножом в руке. Лимонный кекс, который она испекла к приходу гостей, так и остался ненарезанным. За столом сидела вся «святая троица»: Тамара Игоревна с поджатыми губами, свёкор Борис Андреевич, увлеченно ковыряющий зубочисткой во рту, и сама страдалица — Лариса. Золовка полулежала на кухонном диванчике, приложив ко лбу влажную салфетку. Глаза её были прикрыты, но рот периодически кривился, демонстрируя глубину физических мучений.
Муж Нины, Олег, сидел на табурете у окна и старательно разглядывал узор на занавесках, будто видел его впервые.
— Посчитали, значит? — переспросила Нина, аккуратно положив нож на стол. Металл звякнул о столешницу, и Лариса страдальчески поморщилась. — И какая же у вас математика вышла?
— Простая математика, дочка, — вступил Борис Андреевич. — Эту квартиру продаем. Деньги — пополам. Ларисе берем хорошую «однушку» в новостройке, чтобы без чужой энергетики. А вам с Олегом — первый взнос на студию. В Новой Москве сейчас хорошие варианты есть, мы смотрели. Ну, ипотеку возьмете небольшую, вы молодые, потянете.
Нина перевела взгляд на мужа.
— Олег? Ты тоже смотрел варианты в Новой Москве?
Он дернул плечом, не оборачиваясь:
— Нин, ну маме виднее. Ларке правда плохо. Врачи говорят, нужна смена обстановки, тишина. А мы в нашей «хрущевке» друг у друга на головах. Я же целыми днями на работе, мне всё равно, где ночевать, а сестре покой нужен.
— Покой, — эхом повторила Нина. — Лариса не работает уже семь лет. Она спит до обеда. Какой покой ей нужен? От сериалов?
— Не смей так говорить! — Тамара Игоревна хлопнула ладонью по столу. — У девочки тонкая душевная организация! У неё вегетососудистая дистония по смешанному типу! Ты хоть знаешь, как это мучительно? Когда голова кружится от малейшего шума?
— Знаю, — кивнула Нина. — У меня голова кружилась, когда я на двух работах пахала, чтобы в этой квартире ремонт сделать. И когда кредит за твою, Олег, машину закрывала, тоже кружилась. Только я таблетку пила и шла отчеты делать. А Лариса с этой дистонией прошлым летом на море две недели прекрасно отплясывала. Фотографии в соцсетях я видела, пока ты меня в черный список не внесла.
Лариса приоткрыла один глаз, в котором не было и следа болезни, только злость.
— Это была терапия! — прошипела она. — Доктор прописал положительные эмоции! А ты завистливая! Тебе просто повезло, что бабка квартиру оставила. Не заработала, а на халяву получила, вот и не ценишь семью!
— Квартиру бабушка оставила мне, — Нина говорила тихо, но отчетливо. — Не нам с Олегом, не вашей семье, а лично мне. За два года до свадьбы. И менять её на студию за МКАДом, чтобы оплатить «терапию» взрослой ленивой женщине, я не буду.
Тамара Игоревна медленно поднялась. Она была крупной женщиной, привыкшей давить авторитетом, но сейчас её лицо пошло красными пятнами.
— Вот, значит, как? Мы к тебе со всей душой, сына тебе отдали, воспитали мужчину, а ты нам кукиш? Олег, ты слышишь, как она с матерью разговаривает?
Олег наконец оторвался от занавески. Вид у него был жалкий.
— Нин, ну зачем ты начинаешь? Можно же обсудить. Ларисе правда тяжело с родителями, возраст такой... Может, мы кредит возьмем? Я буду платить.
— Ты уже платишь за машину, на которой твой папа на дачу ездит, — напомнила Нина. — И маме переводишь каждый месяц «на лекарства», которые стоят как французская косметика. Если мы возьмем ипотеку, мне придется устроиться на третью работу. А я хочу жить сейчас. Я хочу приходить в свой дом, в свой тихий центр, а не тратить три часа на дорогу из области.
— Эгоистка! — выплюнула Лариса, резко садясь на диване. Салфетка упала на пол. — Я так и знала! Мама, я же говорила, она меня ненавидит! У меня пульс зашкаливает!
Она начала судорожно рыться в сумочке. Тамара Игоревна кинулась к дочери, попутно бросая на Нину испепеляющие взгляды.
— Собирайся, отец. Собирайся, Ларочка. Нам тут не рады. Мы люди простые, душевные, нам эти капиталистические замашки чужды. Пусть подавится своими метрами. А ты, Олег, думай.
— О чем думать? — тупо спросил Олег.
— С кем ты живешь, думай! — рявкнула мать. — Жена сегодня есть, завтра нет. А мать и сестра — это навсегда. Кровь — не водица! Если у тебя есть совесть, ты не оставишь сестру в таком состоянии.
В кухне повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как тикают часы над холодильником и как Лариса шумно глотает воду прямо из графина. Олег переводил взгляд с разъяренной матери на спокойную, холодную жену.
Нина не стала его уговаривать. Она просто ждала. За эти пять лет брака она устала быть удобной, понимающей и вечно платящей за всех.
— Нин, — Олег встал. — Ты не права. Нельзя так с родней. Я поеду с ними. Маме успокоительное надо купить, у отца давление... Я пару дней там побуду, пока всё не уляжется.
— Если ты сейчас уйдешь, — сказала Нина, глядя ему прямо в глаза, — то обратно можешь не возвращаться.
— Не пугай меня! — он вдруг разозлился, видимо, чувствуя поддержку родни. — Тоже мне, принцесса на горошине! Квартирой она попрекает! Да кому ты нужна будешь, разведенка в тридцать лет? Посидишь одна, подумаешь, как мужа уважать надо.
— Пошли, сынок, — Тамара Игоревна победно улыбнулась, подхватывая Ларису под локоть. — Пусть сидит. Гордыня — грех, вот пусть и замаливает.
Они выходили шумно, заполняя собой всю прихожую. Борис Андреевич задел плечом вешалку, Лариса картинно всхлипывала, Олег гремел ключами, пытаясь найти свои ботинки в куче обуви. Нина не вышла их провожать. Она осталась на кухне.
Когда хлопнула входная дверь, она не заплакала. Наоборот, она почувствовала странное облегчение, будто в душной комнате наконец-то открыли форточку.
Первым делом она собрала со стола чашки, из которых пили гости, и с размаху бросила их в мусорное ведро. Фарфор жалобно звякнул, разлетаясь на осколки. Потом она взяла нетронутый кекс и тоже отправила его в мусор. Затем набрала ведро воды, добавила туда самого едкого моющего средства и с остервенением вымыла полы в коридоре и на кухне, вытирая каждый сантиметр, где ступали ботинки родственников.
Вечер прошел на удивление спокойно. Никто не бубнил телевизором, не требовал ужина, не жаловался на начальство. Нина заказала себе огромную пиццу, которую Олег всегда называл «пустой тратой денег», открыла бутылку вина и впервые за долгое время уснула на середине кровати, раскинув руки.
Прошла неделя. Потом вторая.
Олег не звонил. Видимо, ждал, когда Нина приползет с извинениями. От общих знакомых долетали слухи: Олег живет у родителей, спит на раскладном кресле на кухне, потому что в комнате Ларисы «особый микроклимат», а в родительской спальне храпит отец. Денег ему не хватает, потому что теперь его зарплата — единственный стабильный доход на четверых.
Нина за это время сделала то, что давно откладывала: записалась в бассейн. Вода отлично смывала негатив. А еще она сменила прическу — не назло кому-то, а просто потому, что Олегу нравились длинные волосы, а ей с ними было жарко и неудобно. С каре стало легче дышать.
Звонок раздался в пятницу вечером, спустя месяц после «семейного совета».
Нина увидела в глазок Олега. Он выглядел помятым, похудевшим и каким-то серым. Рубашка была несвежей, под глазами залегли тени.
Она открыла дверь, но не отошла в сторону, преграждая путь.
— Нин, привет, — он попытался улыбнуться, но вышла гримаса. — Может, пустишь? Я домой хочу.
— У тебя теперь другой дом, Олег. Там, где тебя уважают и ценят.
— Хватит, Нин, я серьезно. Это ад. Просто ад. Лариса ночами смотрит телевизор, орет на меня, если я прошу сделать тише. Мать пилит, что я мало приношу. Отец занял у меня последние пять тысяч на какие-то детали для машины и не отдает. Я сплю на кухне, у меня спина отваливается от этого кресла, оно еще советское, пружины в бока впиваются. Я не высыпаюсь, на работе уже два выговора получил.
— Сочувствую, — ровно ответила Нина. — Но чем я могу помочь? Я же эгоистка.
— Прости меня! — он вдруг схватил её за руку. Ладонь у него была влажная и холодная. — Я был дураком. Я понял, как нам было хорошо. Ну, погорячились, с кем не бывает? Я им сказал, что никаких ипотек. Я хочу вернуться. Я люблю тебя.
Он смотрел на неё глазами побитой собаки, уверенный, что сейчас сердце женщины дрогнет. Ведь он же вернулся! Он выбрал её!
Нина мягко высвободила руку.
— Ты не меня любишь, Олег. Ты любишь мягкий матрас, горячий ужин и тишину. Ты любишь, когда твои проблемы решаю я.
— Да при чем тут матрас?! Я же вижу, ты тоже скучала. У тебя глаза грустные. Давай начнем сначала? Я Ларису на место поставлю, обещаю.
— Не поставишь, — покачала головой Нина. — Ты никогда не пойдешь против матери. Но знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Я вчера встретила твою одноклассницу, Свету. Она работает в том же бизнес-центре, где и Лариса раньше трудилась.
Олег нахмурился:
— Ну и что?
— А то, что Света рассказала мне интересную новость. Твоя «больная» сестра уже полгода живет с мужчиной. Снимают квартиру в соседнем районе. А к родителям она приезжает днем, чтобы поесть и денег у мамы взять. И тот спектакль с болезнью они разыграли, потому что её кавалеру ипотеку не дают, у него кредитная история плохая. Им твои деньги нужны были, Олег. И моя квартира, чтобы её продать и купить жилье Ларисе и её сожителю.
Олег застыл. Его лицо вытянулось, рот приоткрылся.
— Бред какой-то... Лариса болеет, она едва ходит... Какой мужик?
— Обычный мужик, — усмехнулась Нина. — Света их видела в ресторане. Лариса там кальян курила и смеялась так, что стены дрожали. А ты в это время на раскладном кресле спал, чтобы «сестренку» не стеснять. Тебя развели, Олег. Собственная мать и сестра развели тебя, как ребенка. Ты для них просто кошелек на ножках.
— Не может быть... Мама бы не стала врать...
— Проверь, — пожала плечами Нина. — Съезди к ней днем, без предупреждения. Или телефон её посмотри, пока она в ванной. Хотя, зачем? Ты всё равно найдешь им оправдание. Скажешь, что Лариса так лечится от депрессии, а мужик — это её психотерапевт.
Олег молчал. В его глазах начало проступать осознание, смешанное с ужасом. Он вдруг понял, почему мать всегда просила наличные, почему Лариса никогда не пускала его в комнату днем, и почему они так настаивали на продаже именно сейчас.
— Нин... пусти меня. Мне нужно... мне нужно переварить это. Я не могу туда вернуться сейчас.
— Нет, Олег, — Нина начала закрывать дверь. — Тебе как раз нужно вернуться. И задать вопросы. А здесь тебе больше нет места. Я завтра подаю на развод. И замки я сменю, не обижайся.
— Но куда мне идти?!
— К Ларисе, — улыбнулась Нина. — Пусть она тебя на своем новом диване приютит. Аура там, говорят, отличная.
Она захлопнула дверь, провернула замок на два оборота и прислонилась лбом к холодному металлу. За дверью было тихо. Потом послышались тяжелые шаги вниз по лестнице.
Нина прошла на кухню, налила себе воды. Руки не дрожали. Она чувствовала себя так, словно только что выиграла в лотерею главный приз — свою собственную жизнь. И в этой жизни больше не было места ни чужим болезням, ни чужому вранью.