В госпитале ему сказали: «Всё, категория «Д», ты комиссован». Он пришёл в палату расстроенный, а сосед посоветовал: «Напиши отказ от лечения». Винни так и сделал. Начальник отделения только рассмеялся и благословил: «Езжай с Богом». А форму 100, без которой не платят за ранение, в суматохе так и не нашли. История о том, как желание воевать оказалось сильнее денег и бюрократии.
Предупреждение!
Прошу обратить внимание, что Автор не несет ответственности за высказывания и мнение героев интервью, которое Вам может не понравиться. Материал записывается со слов участников интервью, без поправок Автора. Статьи не являются рекламой или призывом к действию.
От автора: Винни продолжает рассказ.
Винни: Когда я попал в госпиталь, пройдя сначала несколько этапов эвакуации (нас привезли в Сватово, из Сватово переправили дальше, выехали на территорию России, в итоге попали в Белгород), перед Белгородом был надувной госпиталь. Населённые пункты называть не буду. Классно работали врачи, классно работали гуманитарщики, потому что все раздетые, голодные и так далее. Гуманитарщики приезжали, привозили еду, одежду – в принципе, по максимуму.
В Белгород мы попали как на перевалочную базу в госпитале. Примерно приезжали 300 человек в день. Медперсонал их классифицировал по степени ранения, и дальше, в зависимости от очереди, шла эвакуация. Кого-то везли самолётом, кого-то – поездом. Первый раз я ехал поездом, потому что считался средней тяжести. Второй и третий раз меня уже везли самолётом.
Я уже касался того, что за первое ранение не получил выплату. Расскажу подробнее. Я приехал в Белгород с формой 100 – это такая форма, по которой фиксируется, что ты был ранен в боевой обстановке. А когда дальше отправлялся на этап в Подольск, выписной эпикриз был, а форму 100 они забыли выдать. Я, во-первых, даже не знал, какие документы нужны, как и что. Потом в Подольске узнал, что должна быть форма 100. И мне говорят: «Мы тебя выносим на ВВК. Присваиваем категорию «Д», тебя комиссуют». Я говорю: «Как так, меня комиссуют? Я ещё повоевать-то не успел». Начальник отделения говорит: «Нет, тебя комиссуют».
Я прихожу расстроенный в палату, говорю: «Вот такая ситуация, комиссуют, блин». Пацан говорит в палате: «Ты хочешь воевать?» Я говорю: «Да». Он говорит: «Тогда не проблема, сейчас всё решим». Я говорю: «Как? Он меня комиссует». Он говорит: «Ты можешь написать рапорт с отказом от лечения, и ты поедешь воевать к себе обратно в часть». Я сажусь, пишу рапорт, захожу к начальнику отделения, говорю: «Я всё понял, вот рапорт – отказ от лечения». То есть буквально на следующий день должна была быть комиссия. Он смеётся, говорит: «Я ничего не могу с тобой делать, езжай воевать». Я говорю: «Ну я, по крайней мере, могу оказать помощь по медицине. Я знаю, что после того, как меня ранило, из медиков там никого нет». Он говорит: «Езжай с Богом».
И когда я написал отказ от лечения, должны были выдать справку о тяжести ранения, а так как я подумал, что формы 100 нет, соответственно, выплат не будет. Ну и не будет этих трёх миллионов, да и хрен с ними.
Потом второй раз, попадая в госпиталь в этот же, я обратился и спросил по поводу формы 100. Её нашли, но у меня был уже написан рапорт с отказом от лечения. Мне юристы говорили: «По идее, ты можешь обратиться в госпиталь, всё равно же ранение у тебя было. Вроде как эту справку 86-ю должны тебе дать». Но ладно, это не столь важно.
Вот один из таких тоже неприятных моментов. Нас 50 человек перевели в танковый полк, мы заехали, а зарплату за январь я получил 15 тысяч рублей, за февраль – 16 тысяч рублей. В марте поставили на должность, я получил 30 тысяч рублей. И также получили все 50 человек. После ранения, когда я приехал в полк, я говорю: «Что происходит? Что-то непонятно. Мы вроде как воевали. Ладно, я, хрен с ним, меня не берём, но остальные?» Мне тогда объяснили, что должен быть приказ, который должен из базового района в ЛНР прийти по секретной части в дивизию, из дивизии поступить в секретную часть полка, на основании этого сделают расчёт денег.
Я говорю: «Где искать крайнего?» Мне объяснили, где. Я приехал в базовый район, после первого ранения получил оружие и пошёл искать этого крайнего. Нашёл офицера. Фамилии называть не буду. Я говорю ему: «А вообще вы на кого работаете? Это как бы саботаж. Хотите, чтобы женщины, жёны вышли на Красную площадь с требованием денег? Для чего это делается?» Он говорит: «Как что?» Я говорю: «Смотри, вот третий месяц и такие зарплаты. Мне сказали, что лично ты отвечаешь за передачу информации по секретке». Но тут началось сразу: «Ой, это не я, это вот здесь у меня сержант этим занимается». Я говорю: «Давайте решим вопрос по-хорошему». И так с предохранителя автомат снял. Но он понял меня, что я настроен серьёзно. Сделали перерасчёт, заплатили деньги. Правда, за январь месяц всё равно, как я понял, многим недоплатили. После этого нормализовалось, вроде как всё нормально было с выплатами. Вот такая была интересная ситуация.
Вадим Белов: Как отреагировали на ранение родственники, близкие?
Винни: Как отреагировать на ранение? Понятное дело, что волновались. Я сказал, что как бы всё нормально, там ничего сложного. Жена, конечно, переживала. Дети тоже. Как обычно, в общем. Как пелось в песне: «Если смерти, то мгновенной, если рана – небольшой». С учётом этого, наверное, так это всё и было.
Вадим Белов: Что было дальше, когда ты уехал из госпиталя?
Винни: Когда я приехал в Наро-Фоминск после первого ранения, начальник штаба говорит: «Давай, я тебя всё-таки не в линейные отправлю, а ты будешь у нас медиком при роте обеспечения. Будет у тебя гнездо стабилизационное, потому что там на передке у тебя работа выполняется даже не уровня санитара. Ты должен принимать всех ребят трёхсотых и стабилизировать». И вот с этого дальше понеслась таким образом работа.
Как говорил наш командир роты, мы начали делать в базовом районе ЛНР свой блиндаж. Мы напилили почти 350 сосен. Сами их привезли, сами разгрузили. Сделали на трёх офицеров и 10 человек личного состава – в общем, на 13 человек. Блиндаж был приличный: была кухня, на которой могли сесть за стол одновременно 6 человек, даже 7. Был холодильник на этой кухне, была газовая плита, газовый баллон был вынесен. Соответственно, была приточная вентиляция, которая также включалась. Автономки на дизеле тогда ещё не было, и вообще их ещё не встречали. Чтобы спуститься в блиндаж, надо было пройти метров восемь, потом был поворот почти под 90 градусов, ещё метров шесть. Это всё в полный человеческий рост. Потом был предбанник, в котором ты мог раздеться, повесить бушлаты, поставить обувь и так далее. С левой стороны была кухня, а дальше – вход в спальное помещение, основное. На входе была печка, был вывод трубы, труба далеко, чтобы рассеивался горячий воздух. Три одиночные кровати для офицеров, двухэтажные нары были для личного состава. Там же висело у нас несколько телевизоров, была сделана генераторная.
Вот в этом длинном проходе, заходе в блиндаж, был сделан туалет. И был второй запасной выход из блиндажа, резервный. Когда мы это всё построили, всё было зашибись, но... Как это говорится, «в один прекрасный день» командир приходит, и мы узнаём, что «выиграли» тендер на постройку нового блиндажа. И мы переехали, соответственно, на новое место и там начали делать всё с нуля. Что могу сказать? Вот такая тенденция: как только начинаешь оборудоваться, сразу переезжаешь.
Кстати, в тех местах, где мы работали, этот чернозём весной, эта грязь – можно было передвигаться по лагерю только по тропинке из поддонов. Единственное, тропинки с поддонами до входа в наш блиндаж были, наверное, метров в 40. Специально ничего ближе не делали, всё маскировали, чтобы не было видно. Птиц тогда ещё было мало, их практически в наш район не залетало. Это было где-то примерно километров 10–12 от линии фронта, даже может подальше.
На новом направлении, то есть на новом месте, были норки, я называю домики Наф-Нафа. Если у нас до этого были брёвна – так брёвна, 8 человек тащили это бревно. А в новом месте такие настилы, «блинчики» на два, максимум на три человека, норки.
Вадим Белов: Были позиции, подготовленные инженерными войсками?
Винни: Да, делались инженерными войсками под Сватово. Это были 20-фунтовые контейнеры, которые закапывались, сверху клалась железобетонная плита, почти 35 или 40 сантиметров, потом сверху этой плиты ещё наваливалось земли метра два. В шахматном порядке они располагались вдоль лесополосы на поле. Соединены были ходами сообщений полного профиля, и сверху эти ходы сообщений были закрыты крышей с насыпью. Не знаю, кассету выдержала бы или нет, но, наверное, да. В общем, не видно было передвижения. То есть были входы в этот муравейник и выходы. Их было разное количество. Вычислить, в каком месте находится какой блиндаж, было проблематично. Сверху там всё было замаскировано. Там уже появились автономки. Вот как раз я в первый раз увидел автономку на дизеле и прямо так удивлён был: как вот так работает тихо и без сложностей. Там же отдельно выносились генераторы, которые работали на весь этот муравейник.
Наверное, если так говорить по всем этим моментам, нормальный, в общем, был у меня стабилизационный пункт. Сперва как бы не очень, потом начали мы его благоустраивать, завозить, покупать, привозить, делать, и уже был на уровне. В принципе, мы могли практически даже санации ран делать, если требовалось. Хотя, в принципе, это уже как раз работа госпиталя.
«Буханка» заезжала прямо под землю к нам в стабилизационный пункт с крышей. То есть она прямо туда ныряла, и, соответственно, мы принимали трёхсотых, работали с ними. И в дальнейшем, если эвакуация, так же – то есть было два выезда. Такая как бы буква «У»: с одной стороны могла машина выскочить, с другой стороны. Плюс там, где они выезжали, была маскировочная сеть. В плане маскировки, инженерных всех этих приспособлений было всё хорошо. В тот момент под Сватово мы всё-таки не наступали, держали оборону и закапывались.
Танки работали с закрытых позиций, между прочим, научились хорошо работать. Был у нас один классный командир батальона, он так чётко работал, что хохлы по нашим тылам пытались какими-то британскими ракетами бить. Они как раз в один день по 8 ракет на каждую лесополосу с кассетами выпустили. А танкисты делали так: они ночью приезжали в серую зону и какой-то опорник хохлов разбирали и потом уматывали. А туда заходили «шторма» после них. Либо не заходили. Просто наводили панику в одном месте, бомбили, расфигачивали всё, что можно, и сваливали. А когда танк работает прямой наводкой – блин, такое дело, я скажу, очень жёсткое.
Были ещё «Солнцепёки» на нашем направлении, но их проблема в том, что небольшая у них дальность. Да, они работают классно, супер, но если их обнаруживают, пытаются уничтожить в первую очередь. Конечно, птицы охотились именно за такими машинами. «Грады» работали с нашей стороны. Кстати, со стороны хохлов тоже «Грады» были. С той стороны техники у них тоже хватало. Вот как-то так было в ЛНР. В основном всё-таки это была позиционная война, то есть какие-то мелкие, небольшие тактические продвижения были, какие-то опорники брались.
Я помню, у нас было пять штурмовых рот, и если планировалось взятие опорника, это была целая операция, то есть там поминутно было расписано, кто куда выдвигается, какая техника прикрывает, как кто работает. И штурмовики никогда не были в закрепах. То есть штурмовики взяли опорник, к ним приходил батальон закрепа – в основном это были мобики – и штурмовики откатывались. Штурмовики считались всё-таки элитой. Я могу сказать, что было и то, что сейчас есть – это абсолютно разные вещи. Если штурмовая рота несла 25% потерь, её выводили в базовый район, приходило пополнение. Они с этим пополнением 2–3 недели на полигоне тренировались, передавали максимальный опыт. Только потом они шли на следующее задание.
Что я вижу в Курской области? Сперва это вообще просто жопа была. С минимальным опытом и сразу в бой. То есть человек подписал контракт, потом попадает в Воронеж, 5 дней в Воронеже, через 2 дня он в Курске. Ещё через день он получил броню, автомат и уже заходит на штурм. Потери, конечно, в этом случае были большие. 810-я бригада, когда пришла в Курск, там были опытные ребята, их было очень много. В общем, они кончились за 2 месяца – август-сентябрь. Но к этому позднее вернёмся, если надо будет, я расскажу подробно.
Так вот работали у нас штурмы на нашем направлении. И если был грамотно организованный штурм опорника, то получалось почти без потерь или с минимальными потерями. Но в тот момент всё-таки количество птиц было на стороне противника. В одном из штурмов, где я был в качестве медика в гнезде, скажем так, в воздухе было 25 птиц противника, 2 птицы наших. И штурмовая группа была из 10 человек – две пятёрки. Наши даже не смогли до опорников дойти.
Вадим Белов: Как было со связью?
Винни: Да, надо отдать должное: если мы говорим о связи, тогда это были не ТУТки, которые сейчас используются, а дешёвые «Баофенги». И когда мы общались на этих «Баофенгах», периодически слышали в эфире противника. Но это было лучше, чем вообще ничего. То есть со связью была прям совсем беда.
Вадим Белов: Как получил второе ранение?
Винни: Чисто случайно. Не то что там какой-то специальный обстрел, а три беглых прилёта просто по позициям. Мы не работали в этот момент, орудия были замаскированы. И КАМАЗ, который стоял с боезапасом, загорелся. А мы находились метрах в 30, в капонире. Я увидел, что КАМАЗ горит, выскочил из капонира, потому что понял: если он въебет, в капонире всё равно один хрен нас там похоронит. Схватил огнетушитель, подбежал и стал тушить. Потушил, но сам обгорел. Обгорели руки, лицо, низ живота, ноги, шея – в общем, 20% ожога тела. Как бы вот так получилось.
Это как раз к тому моменту, что когда ты весь перевязанный и чтобы сходить в туалет, кто-то должен снять с тебя штаны и держать твой член. Этот момент чисто для гражданского человека сложный. Я помню, как в Москве, когда приехал, в туалет пошёл. А как жопу вытереть?
Правда, меня в Москве в этот раз держали недолго, там буквально боялись за меня. Одна из опасностей ожогов – это интоксикация организма и отказ почек. То есть это контролировали, и когда поняли, что всё нормально, меня отправили в военный городок под Самарой.
Чем интересны, на самом деле, все госпитали, которые находятся в Москве: очень жёсткий режим входа на территорию и выхода. Первый раз ко мне приезжала семья в Подольск – жена, дети. Так надо было заранее заказывать пропуск, надо было доказывать, что они – это они. В общем, была целая проблема, чтобы они попали на территорию госпиталя ко мне. Я даже сцепился с охраной, потому что мои приехали в 17 часов, а посещение до 16 часов. Я говорю: «Да вы издеваетесь, им ехать 3 часа». Жена после школы забрала дочь, сыновей. Во всех госпиталях достаточно жёстко с этим.
А военный городок охраняется, в нём находится магазин «Пятёрочка», кинотеатр и так далее. Если ты был на нормальном счету, то старшая медсестра тебе выписывала пропуск. Ты выходил на территорию, весь день мог там ходить, бродить, гулять по городу. Потом вечером возвращался в госпиталь.
Я когда приехал, мне сказали, что у нас два пути. Первый путь: ты быстро-быстро лечишься и едешь домой на 30 суток отпуска. Второй вариант: ты здесь проходишь ВВК и будешь тусоваться месяца три. Я говорю: первый вариант, по-быстрому. Я буквально за две недели залечился, перевязки я себе сам дома смогу сделать. Я был прям удивлён: оттуда за счёт Министерства обороны летел компанией «Аэрофлот». Через час я был в Шереметьево, и ещё через полчаса уже дома.
Одна из проблем в том, что положенные отпуска люди отгулять не могут. То есть положено два по 15 суток, плюс 15 суток ветеранские – 45 суток по идее. Но часто и один раз 15 суток ты не можешь в отпуск сходить. Вот что было тогда, то же самое и сейчас. Я один раз отгулял за полтора года. Сыну повезло: вот он на Новый год попал домой. Средний – Кирюшка – был один раз после тяжелого ранения, ему 45 суток давали, но это не отпуск, это восстановление здоровья. Ну, в общем, как-то так. Читать продолжение тут.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить!
Поддержать развитие канала можно тут👇👇👇
2200 7010 6903 7940 Тинькофф, 2202 2080 7386 8318 Сбер
Благодарю за поддержку, за Ваши лайки, комментарии, репосты, рекомендации канала своим друзьям и материальный вклад.
Каждую неделю в своем телеграм-канале, провожу прямые эфиры с участниками СВО.
Читайте другие мои статьи:
Интервью с танкистом ЧВК Вагнер
Интервью с оператором БПЛА Орлан-10 ЧВК Вагенер
Интервью с санитаром переднего края ЧВК Вагнер