Дверь я открыла своим ключом — звонить не стала, раз умирает. В прихожей пахло дорогими духами и чем-то цитрусовым. Из гостиной доносилась музыка, не громкая, фоном.
Галина Петровна стояла у окна с бокалом белого вина в руке. На ней был бежевый костюм, который она купила в прошлом месяце и который, по её словам, «ужасно полнит». Волосы уложены, помада свежая.
— Ой, — только и сказала она, увидев меня.
Я поставила сумку на пол. Медленно. Чтобы руки не тряслись.
— Добрый вечер, Галина Петровна.
Она отвернулась к окну, сделала маленький глоток. Я видела, как напряглись её плечи под тонкой тканью пиджака.
— Где Витя?
— Дома. С гостями. У нас сегодня годовщина, помните?
— Я думала, он приедет.
Я прошла на кухню, включила чайник. Руки всё-таки дрожали, поэтому заняла их делом. Достала две чашки из шкафа — те самые, с синими цветами, которые Витя подарил матери на восьмое марта.
— Чай будете?
Она появилась в дверном проёме, бокал уже пустой.
— Не надо. Ты же понимаешь, что это глупо выглядит?
— Что именно?
— Ты. Здесь. Вместо сына.
Я налила кипяток в свою чашку, опустила пакетик. Смотрела, как он темнеет, окрашивая воду.
— Вы звонили и сказали, что вам плохо. Что вызвали скорую. Что у вас давление под двести.
— У меня действительно было плохо.
— Тонометр покажете?
Она вздёрнула подбородок — жест, который я знала. Витя делал так же, когда загоняли в угол.
— Я не обязана тебе ничего доказывать. Это мой дом.
— Верно. И это ваш сын. И ваше решение — звонить ему каждый раз, когда у нас что-то важное.
Я села за стол, обхватила чашку ладонями. Тепло помогало не сорваться.
— Ты считаешь, я нарочно?
— А вы?
Галина Петровна прошла к холодильнику, достала бутылку минералки. Налила в стакан, выпила залпом. Я видела, как дрожат её пальцы на стекле.
— Я его одна вырастила, — сказала она тихо. — Его отец ушёл, когда Вите было три года. Я работала на двух работах. Я отказывала себе во всём, чтобы он учился в хорошей школе. Чтобы у него было всё.
— Знаю.
— Нет, ты не знаешь. Ты не знаешь, каково это — жить для одного человека. Вложить в него всё, что у тебя есть. А потом он приводит девушку, и ты понимаешь, что теперь ты — второй сорт.
Я поставила чашку. Чай обжигал, но я пила маленькими глотками.
— Я не хочу быть вашим врагом, Галина Петровна.
— Но ты им стала. В тот момент, когда он выбрал тебя.
— Он не выбирал между нами. Он просто... вырос.
Она резко обернулась. В глазах блеснули слёзы, но она справилась с ними — привычным движением провела пальцами под нижними веками, будто стирая тушь, которой там не было.
— Легко тебе говорить. У тебя впереди вся жизнь. А у меня что? Пустая квартира и редкие звонки по воскресеньям?
Я встала, подошла к окну. Внизу горели фонари, кто-то выгуливал собаку. Обычный вечер в обычном районе.
— В прошлом году, — начала я, — когда умерла моя бабушка, вы позвонили Вите в день похорон. Сказали, что вам нужно срочно повесить карниз. Он приехал к вам.
— Мне действительно было нужно.
— Карниз провисел ещё месяц. Я сама его повесила потом.
Тишина легла между нами, тяжёлая. Где-то капал кран — надо было бы сказать, но я промолчала.
— Я не хочу его терять, — сказала Галина Петровна. Голос дрогнул. — Это всё, что у меня есть.
— А он не хочет выбирать. Потому что любит нас обеих.
— Тогда почему он не приехал сегодня?
Я обернулась. Она стояла, обхватив себя руками, и вдруг я увидела не грозную свекровь, а просто женщину за пятьдесят, которая боится одиночества больше, чем смерти.
— Потому что я не дала. Сказала, что поеду сама.
— Зачем?
— Чтобы мы с вами наконец поговорили. Без него.
Галина Петровна опустилась на стул. Провела рукой по лицу.
— И что ты хочешь мне сказать?
Я села напротив.
— Что я не заберу его у вас. Что вы всегда будете его матерью. Что ваше место в его жизни — не моё место, и я не претендую на него. Но своё место я отстаивать буду. И если вам снова станет плохо в наш праздник, я снова приеду. И снова. Пока вы не поверите, что я не враг.
Она смотрела на меня долго. Потом кивнула. Почти незаметно.
— Чай остыл. Налить свежий?
— Не надо.
Я встала, взяла сумку. У двери обернулась.
— Галина Петровна. Приезжайте к нам на следующей неделе. Просто так. На обед. Я приготовлю те котлеты, которые вы любите.
Она не ответила. Но когда я выходила, она сказала:
— Спасибо, что приехала.
Я кивнула и закрыла дверь.
На улице было холодно. Я достала телефон — три пропущенных от Вити. Набрала его.
— Всё хорошо, — сказала я. — Возвращаюсь. Не уходи от гостей, я скоро.
— Она... правда болела?
Я посмотрела на освещённые окна третьего этажа. Там, за занавеской, стояла женщина, которая любила своего сына так сильно, что это превращалось в страх. И я вдруг поняла, что когда-нибудь, может быть, я стану такой же. Если не буду очень осторожна.
— Да, — соврала я. — Но сейчас ей лучше.
Когда я вернулась домой, праздник уже заканчивался. Гости расходились, Витя убирал со стола. Он обнял меня, не спрашивая ничего.
— Ты устала.
— Немного.
— Прости, что она...
— Не надо. Всё нормально.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Что-то изменилось?
Я пожала плечами. Может, и изменилось. Может, я просто перестала ждать, что свекровь полюбит меня. Может, поняла, что война заканчивается не победой, а перемирием. Которое надо заключать снова и снова, каждый раз.
— Налей мне вина, — попросила я. — И давай доедим торт.
Мы сидели на кухне вдвоём, и он рассказывал что-то смешное про гостей, а я смотрела на него и думала, что любовь — странная штука. Она не делится поровну. Она не вычитается. Она просто есть, в разных формах, и задача взрослых людей — найти способ ужиться с этим.
Телефон завибрировал. Сообщение от Галины Петровны: «В среду подойдёт? На обед».
Я ответила: «Подойдёт. Жду».
Витя заглянул через плечо.
— Мама?
— Угу. Придёт в среду.
Он улыбнулся, и я увидела в этой улыбке облегчение. Он не знал, что случилось сегодня. И не узнает. Некоторые битвы женщины ведут без свидетелей.
А бокал в руке свекрови я запомню надолго. Как напоминание: люди врут не только словами. Иногда целой жизнью, которую они себе придумали, где они жертвы, а все вокруг — предатели.
Но иногда за этой ложью прячется правда, которую страшно произнести: я боюсь остаться одна.
И эту правду я услышала сегодня.