Я стояла у плиты и помешивала куриный суп, когда Олеся вошла на кухню. Босиком, в шёлковой пижаме, которую Лёша привёз ей из командировки. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице — крем за три тысячи.
— Что это? — она наморщила нос.
— Суп. Лёша просил сварить, у него желудок опять прихватило.
— Дуля с маслом, а не моя пища! — она развернулась к плите, схватила кастрюлю прихваткой и опрокинула содержимое в раковину.
Я смотрела, как золотистый бульон с морковными кружочками исчезает в сливе. Три часа я провела на кухне. Курицу выбирала на рынке, косточки выбирала пинцетом, чтобы Лёша не подавился. Он с детства боялся костей в супе, после того случая в садике.
— Ты что творишь? — я всё ещё не могла поверить.
— Я на кето-диете. Морковь — это углеводы. Картошка — тем более. И вообще, я не ем то, что варилось больше часа, все витамины разрушаются.
Она поставила кастрюлю на стол, вытерла руки полотенцем — моим, вышитым ещё моей матерью, — и достала из холодильника контейнер с какой-то зелёной массой.
— Смузи из шпината и авокадо. Вот это пища.
Лёша появился в дверях, заспанный, в мятой футболке.
— Мам, ты суп сварила? Я так проголодался...
— Твоя жена вылила его в раковину, — я старалась говорить спокойно.
Он посмотрел на Олесю. Она пожала плечами.
— Лёш, ну серьёзно, твоя мама готовит как в совковой столовой. Я не могу это есть. У меня организм требует качественной еды.
— Олесь, ну мама старалась...
— И что? Пусть старается для себя. Я никого не просила.
Он почесал затылок и открыл холодильник. Достал йогурт, ложку. Сел за стол. Не посмотрел на меня.
Я села напротив. В раковине всё ещё плавали кусочки курицы, прилипшие к стенкам. Пахло укропом и разочарованием.
— Лёша, ты ничего не скажешь?
— Мам, ну не начинай... Олеся права, ей нельзя такую еду. У неё там диета, тренер расписал.
— Тренер, — я повторила. — А желудок у тебя болит не от тренера.
— Мам, хватит. Я взрослый человек, сам разберусь, что мне есть.
Он доел йогурт, поцеловал Олесю в макушку и ушёл в комнату. Она осталась стоять у холодильника, потягивая свой зелёный смузи через трубочку. Смотрела на меня с лёгкой усмешкой.
— Вы меня не любите, да?
Я не ответила. Встала, открыла кран, стала смывать остатки супа. Горячая вода обжигала руки, но я не убавляла напор.
— Я не жду любви, — продолжила она. — Но я жду уважения. К моему выбору, к моему образу жизни. Я не собираюсь есть ваш суп только потому, что вы три часа его варили.
— Я варила его не для тебя.
— Но вы ждали, что я буду благодарна. Что я скажу «спасибо, мамочка». Не дождётесь.
Она поставила пустой стакан в посудомойку и вышла. Я услышала, как хлопнула дверь спальни, потом включился телевизор.
Раковина была чистой. Я вытерла руки, сняла фартук. Села обратно за стол. На столешнице осталось мокрое пятно — от кастрюли, которую Олеся так небрежно швырнула. Я провела по нему пальцем.
Лёша женился на ней полгода назад. Свадьба в ресторане на двести человек, платье со шлейфом, фотограф из Москвы. Я сидела за столом и улыбалась гостям, а внутри что-то сжималось. Не от того, что невестка плохая. От того, как Лёша на неё смотрел. Как будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт.
Она работала администратором в фитнес-клубе, когда они познакомились. Лёша приходил туда после работы, пытался сбросить вес. Не получалось — он всегда был крупным, как его отец. Олеся взяла его «под крыло», как она выразилась. Расписала питание, тренировки. Через два месяца он сделал предложение.
Я тогда спросила: «Лёш, ты уверен? Вы так мало знакомы». Он ответил: «Мама, она меня видит. Понимаешь? Видит».
Я не поняла. Но кивнула.
Теперь они живут у меня. Лёша говорит — временно, пока не накопят на квартиру. Я не против. Дом большой, мне одной скучно с тех пор, как муж умер. Но каждый день — это новое правило. Нельзя жарить на масле — канцероген. Нельзя включать телевизор после десяти — мешает засыпать. Нельзя открывать окно в их комнате — сквозняк.
Я встала, налила себе чай. Достала из буфета печенье, то самое, песочное, которое Лёша любил с детства. Откусила. Сухое, крошится.
В коридоре зазвонил телефон. Лёшин. Я услышала, как он ответил:
— Да, мам, я понял... Нет, не обижайся... Она не хотела тебя обидеть... Ну мам...
Он говорил не со мной.
Я допила чай, вымыла чашку. Посмотрела на часы — четыре дня. В окно стучал дождь, по стеклу стекали капли, сливались в ручейки. Я вспомнила, как Лёша был маленьким, как прибегал с улицы мокрый, и я укутывала его в полотенце, и он смеялся, и просил суп. Обязательно мой суп, с морковкой и укропом.
Сейчас он ел йогурт.
Я выключила свет на кухне и пошла к себе в комнату. По дороге остановилась у их двери. Слышала приглушённые голоса, потом смех. Олесин смех — звонкий, уверенный.
Легла на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок. Думала о том, что завтра куплю себе маленькую кастрюльку. Литра на два. Сварю суп только для себя. Съем его одна, медленно, за столом, с хлебом.
И не буду больше спрашивать, голоден ли Лёша.