Я нашла упаковку в её комнате случайно — искала запасное одеяло для гостей. Коробка лежала в старом чемодане, между пожелтевшими фотографиями и вязаными салфетками. «Норколут». Я даже не сразу поняла, что это такое. Просто стояла с этой коробкой в руках, а за окном шумел сентябрьский ветер, и где-то внизу свекровь звала обедать.
Мы с Димой жили в её доме два года. Съехать не могли — копили на квартиру, а цены росли быстрее наших зарплат. Я работала в библиотеке, он — механиком на станции. Валентина Петровна встретила меня тепло, даже слишком. «Наконец-то в доме будет женская рука», — сказала она и обняла так крепко, что я почувствовала запах её духов — резкий, цветочный, старомодный.
Первые месяцы она готовила каждый день. Димины любимые щи, котлеты, пироги с капустой. Я предлагала помочь — она отказывалась. «Ты работаешь, отдыхай». Ставила передо мной тарелку, наливала суп половником с отколотой ручкой. «Ешь, ешь, тебе сейчас особенно надо». Особенно — потому что мы с Димой планировали ребёнка.
Через полгода я пошла к врачу. Анализы показали, что всё в порядке. У Димы тоже. «Просто подождите, — сказала гинеколог, — не у всех получается сразу». Валентина Петровна кивнула понимающе и на следующий день принесла пакет с травами. «Это боровая матка, это красная щётка. Моя бабушка всех в деревне ими лечила». Я заваривала эти травы по утрам, пила горький настой и верила, что поможет.
Дима молчал. Он вообще стал молчать всё больше. Приходил с работы, ужинал, уходил в комнату. Иногда я слышала, как он разговаривает с матерью на кухне — тихо, вполголоса. Замолкали, когда я входила.
Однажды я услышала их разговор случайно. Стояла в коридоре, собиралась войти, но остановилась.
— Может, она просто не может, — сказала Валентина Петровна. — Бывает такое.
— Врачи говорят, может.
— Врачи много чего говорят. А толку? Два года прошло.
Дима ничего не ответил. Я вернулась в комнату и легла на кровать, глядя в потолок. Трещина над окном напоминала реку на карте — петляла, разветвлялась, уходила в угол.
Валентина Петровна усилила заботу. Теперь она не просто готовила — она следила, чтобы я обязательно съедала суп. «Там такой бульон, на косточке, полезный». Если я отказывалась, обижалась. «Я для тебя стараюсь, а ты...» Дима смотрел в тарелку. Я ела.
Ещё через полгода подруга предложила сходить к другому врачу. Платная клиника, дорого, но мы решились. Обследование заняло неделю. Результат был тот же: здорова. «Вы проверяли гормоны?» — спросила врач. Проверяли. Три раза. «Странно, — она посмотрела на анализы. — Уровень прогестерона низкий, но не критично. Хотя...» Она задумалась. «Вы не принимаете никаких препаратов?»
Я вспомнила про травы. Врач поморщилась. «Бросайте немедленно. Боровая матка может подавлять овуляцию, если принимать неправильно».
Дома я вылила все настои в раковину. Валентина Петровна увидела и побледнела. «Что ты делаешь?»
— Врач сказала, что это может мешать.
— Какой врач? Эти шарлатаны только деньги выкачивают! Моя бабушка...
— Ваша бабушка жила в другое время!
Мы поссорились впервые за два года. Дима пришёл вечером и встал на сторону матери. «Она же хочет как лучше». Я посмотрела на него — на знакомое лицо, на руки, пахнущие машинным маслом, на глаза, которые не встречались с моими. «Да, конечно», — сказала я.
Гости приехали в конце сентября — Димина двоюродная сестра с мужем. Валентина Петровна готовилась неделю, вытирала пыль в комнатах, которые никто не открывал годами. «Застели кровать в синей комнате», — попросила она меня. Я полезла на антресоли за одеялом и наткнулась на чемодан.
Коробка «Норколута» была почти пустой. Я открыла инструкцию. «Гестагенный препарат. Применяется при нарушениях менструального цикла, эндометриозе...» Дальше список противопоказаний и побочных эффектов. Среди них — «подавление овуляции».
Я сидела на полу в пыльной комнате, и в голове складывалась картинка. Ежедневный суп. Настойчивость, с которой она следила, чтобы я его ела. Обиды, если я отказывалась. «Там такой бульон полезный». Два года.
Внизу хлопнула дверь. «Катя! Обедать!»
Я спустилась с коробкой в руке. Валентина Петровна стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. Обернулась, увидела упаковку. Лицо её не изменилось — только губы сжались в тонкую линию.
— Откуда это? — спросила я.
— Положи на место.
— Откуда?
Она выключила плиту. Вытерла руки о фартук — медленно, тщательно. Села за стол.
— Мне врач прописал. Давно. От миомы.
— Два года назад?
Молчание. За окном пролетела ворона, каркнула.
— Ты не могла родить Диме ребёнка, — сказала она наконец. — Два года. Я видела, как он страдает. Как смотрит на чужих детей. Он мой сын.
— Я здорова. Врачи сказали...
— Врачи! — она ударила ладонью по столу. — Если бы ты была здорова, давно бы родила! А так... Лучше пусть думает, что ты не можешь, чем винит себя всю жизнь.
Я смотрела на неё и не узнавала. Вот эта женщина с аккуратной причёской и золотыми серёжками, которая пекла пироги и гладила Димины рубашки. Которая два года подсыпала мне в еду таблетки, чтобы я не забеременела от её сына.
— Зачем?
— Потому что ты не подходишь, — сказала она просто. — Я сразу поняла. Слабая. Болезненная. Не справишься с ребёнком. А Дима не видит, он влюблён. Я думала, ты сама уйдёшь, когда поймёшь, что не получается. Нормальные женщины уходят, не мучают мужчину.
Входная дверь открылась. Дима вошёл, стряхивая с куртки дождь. «Что-то вкусным пахнет». Увидел нас, замер. «Что случилось?»
Я протянула ему коробку. Он взял, посмотрел, не понял. Посмотрел на мать.
— Мама?
— Дима, я могу объяснить...
— Она два года добавляла это мне в суп, — сказала я. — Чтобы я не забеременела.
Он молчал очень долго. Смотрел на коробку, на мать, на меня. Потом сел на стул, всё ещё в мокрой куртке.
— Это правда?
Валентина Петровна встала. Выпрямилась.
— Я защищала тебя. Защищала наш род. Ты мой единственный сын, и я не дам тебе...
— Выйди, — сказал он тихо.
— Что?
— Выйди. Сейчас же.
Она вышла. Мы остались вдвоём. Дождь барабанил по крыше. На плите остывал суп — тот самый, с полезным бульоном.
— Прости, — сказал Дима. — Я не знал.
— Знаю.
— Что ты хочешь делать?
Я посмотрела на кастрюлю, на стол, на этот дом, где два года прожила чужой жизнью. На мужа, который любил меня, но не защитил. Который молчал, когда нужно было говорить.
— Уехать, — сказала я. — Сегодня.
Он кивнул. Не спорил. Может, устал и сам.
Мы съехали через три часа. Сняли комнату в другом конце города. Дима ездил к матери раз в неделю — я не запрещала. Она моя проблема, говорил он. Я не возражала.
Беременность наступила через четыре месяца. Врач сказала, что гормоны восстановились. Я стояла с тестом в руках в крошечной ванной съёмной квартиры и плакала — от облегчения, от злости, от всего сразу.
Валентина Петровна узнала, когда я была на пятом месяце. Прислала смс: «Поздравляю. Прости, если можешь». Я не ответила. Может, отвечу когда-нибудь. Может, нет.
Сын родился в мае. Назвали Артёмом — не в честь Диминого деда, как хотела свекровь. Просто нам обоим нравилось это имя.
Иногда я думаю о тех двух годах. О том, как легко можно украсть у человека время, веру, надежду. Как можно делать это с любовью в глазах и заботой в голосе. Подавать суп и отравлять будущее.
Дима больше не молчит. Научился говорить — медленно, с трудом, но научился. Мы учимся жить заново, без чужих рук, подсыпающих что-то в еду.
А коробку «Норколута» я храню. В дальнем ящике, за документами. Чтобы помнить, что иногда самые страшные вещи приходят с тёплой улыбкой и заботливым «ешь, ешь, тебе сейчас особенно надо».