Я молча смотрела на экран телефона, где Алексей писал: «Мама сказала, что Лёнька с семьёй приедут послезавтра. На месяц. Ты же не против?»
Не против. Как будто меня спрашивали, хочу ли я чаю или кофе, а не готова ли отдать свою двухкомнатную квартиру брату мужа с женой и двумя детьми.
Я набрала ответ: «Алёша, нам самим тесно. Куда мы денемся?»
Точки, показывающие, что он печатает, мигали долго. Потом пришло: «К маме переедем. Ненадолго же».
Ненадолго. Я вспомнила, как три года назад его сестра Вика «ненадолго» поселилась у нас на две недели. Ушла через четыре месяца.
Вечером Алексей вернулся с работы уставший, сразу прошёл в душ. Я ждала, пока он выйдет, разогревала ужин. Он сел за стол, и я увидела, как он избегает моего взгляда — изучает вилку, как будто видит её впервые.
— Алёш, давай спокойно поговорим, — я села напротив. — Почему Лёня не может снять квартиру? Или в гостинице остановиться?
— У них денег нет, — он наконец посмотрел на меня. — У Ленькиной жены мама умерла. Похороны, долги... Им нужно время прийти в себя.
— Мне очень жаль, правда. Но почему наша квартира?
— Потому что мы семья, — голос его стал жёстче. — Потому что когда у людей горе, не думают о квадратных метрах.
Я хотела сказать, что у его матери четырёхкомнатная квартира, что там места хватит всем. Но промолчала. Знала, что Галина Петровна не любит, когда нарушают её порядок. Она может накормить пирогами полдома, но спать у неё никто не останется — скажет, что ей нужна тишина, что сердце болит.
На следующий день я приехала к свекрови. Она встретила меня приветливо, усадила на кухне, поставила варенье из чёрной смородины.
— Галина Петровна, я понимаю, что у Лёни трудная ситуация, — начала я осторожно. — Но у нас с Алёшей действительно мало места. Может, они у вас остановятся? Тут же просторнее.
Свекровь медленно помешала чай. На пальце у неё блеснуло золотое кольцо с крупным камнем — я знала, что оно стоило больше, чем вся моя зарплата за три месяца.
— Лена, у меня астма обострилась, — сказала она тихо. — Врач велел избегать стрессов. А с детьми у меня всегда давление скачет.
— Но...
— У родственников горе, а ты какое-то жильё пожалела, — голос её стал холодным. — Не ожидала от тебя такого. Алёша всегда был добрым мальчиком, помогал всем. А ты...
Она не договорила, но и так было ясно. Я — чужая. Я — та, которая пришла в их семью и теперь пытается разрушить священные узы.
Я вернулась домой и начала собирать вещи. Складывала в сумку свитера, джинсы, косметичку. Алексей стоял в дверях спальни и смотрел.
— Ты правда думаешь, что я не понимаю? — тихо спросила я, не оборачиваясь. — Твоя мама могла бы легко принять их. Но ей проще отдать нашу квартиру.
— Не говори так о матери.
— Я ничего плохого не говорю. Я просто констатирую факт.
Я застегнула сумку и повернулась к нему. Он стоял, опустив плечи, и впервые за годы брака я увидела в его глазах не уверенность, а растерянность.
— Лен, я не знаю, как иначе, — сказал он. — Это мой брат. Я не могу ему отказать.
— А мне ты можешь.
Он молчал.
Мы переехали к Галине Петровне в тот же вечер. Она выделила нам комнату — бывшую детскую Алексея, с выцветшими обоями в голубую полоску и узкой кроватью. Я лежала ночью, уткнувшись лицом в стену, и слышала, как свекровь на кухне разговаривает по телефону с подругой: «Представляешь, Лена даже спорить пыталась. Хорошо, Алёша у меня правильно воспитан, понимает, что семья — это святое».
Лёня с семьёй приехали через два дня. Я видела их издалека — когда заезжала в нашу квартиру за ещё одной сумкой с вещами. Дети шумели в коридоре, Ленькина жена Оксана растерянно улыбалась и благодарила меня раз десять подряд. Я кивала и думала о том, что она действительно выглядит измученной — тёмные круги под глазами, сутулые плечи, дрожащие руки.
— Мы быстро, правда, — говорила она. — Максимум три недели, пока не разберёмся с наследством мамы.
Три недели превратились в пять. Потом в шесть. Алексей звонил Лёне, спрашивал осторожно, как дела. Лёня отвечал, что адвокаты затягивают, что документы потерялись, что ещё немножко.
Я каждый вечер возвращалась к свекрови и чувствовала, как стены этой квартиры давят на меня. Галина Петровна готовила ужин и звала Алёшу к столу, меня — будто забывая. Потом спохватывалась: «Ой, Леночка, ты тоже иди, конечно». Я ела молча, слушала, как она рассказывает сыну новости, жалуется на соседей, на цены, на здоровье.
Однажды я не выдержала. Была суббота, я вернулась из магазина и увидела Алексея на диване — он смотрел футбол. Галина Петровна вязала в кресле.
— Алёш, позвони Лёне, — сказала я. — Пусть назовёт точную дату.
— Лен, не сейчас, — он не отрывал взгляда от экрана.
— Когда? Мы уже два месяца здесь живём.
— У них трудная ситуация, — встряла свекровь. — Неужели не понимаешь?
Я посмотрела на неё. На идеально уложенные волосы, на свежий маникюр, на новую кофточку из дорогого магазина.
— Понимаю, — ответила я. — Понимаю, что для вас проще пожертвовать нашим комфортом, чем своим.
Галина Петровна побледнела. Алексей вскочил с дивана.
— Ты как с матерью разговариваешь?
— Честно, — я взяла сумку с продуктами и пошла на кухню.
Вечером, когда свекровь легла спать, Алексей пришёл ко мне. Я сидела на краю узкой кровати и смотрела в окно.
— Лен, прости, — он присел рядом. — Я правда не хотел, чтобы так вышло.
— Но вышло.
— Я поговорю с Лёней. Завтра же.
Я повернулась к нему. В полумраке его лицо казалось чужим.
— Алёш, а если бы у меня была сестра, и я бы так же отдала нашу квартиру, не спросив тебя? Ты бы смирился?
Он молчал долго. Потом тихо сказал:
— Не знаю.
Это «не знаю» было честнее всех его обещаний.
Лёня с семьёй съехали через неделю. Нашли съёмную квартиру подешевле, Оксана устроилась на работу. Они благодарили нас, приглашали в гости, обещали вернуть долг — хотя никакого долга не было.
Мы вернулись домой. Я открыла дверь ключом и вошла в прихожую. Пахло чужим — стиральным порошком с другим запахом, детским шампунем. На полке лежала забытая резинка для волос.
Алексей обнял меня со спины.
— Всё, теперь мы одни, — сказал он с облегчением.
Я высвободилась из его объятий и пошла на кухню — ставить чайник. Мы действительно были одни. Но что-то между нами сломалось тогда, в первый вечер, когда я спросила: «Почему наша квартира?» — а он ответил: «Потому что мы семья».
Я просто так и не поняла, кто входил в это «мы».