Я упала на кухне, ударившись виском о край стола. Синяк расплылся к вечеру — фиолетовый, с жёлтой каймой. Свекровь Галина Петровна прижала ладонь к груди:
— Лена, ну надо же аккуратнее! Ты всегда такая рассеянная.
Я кивнула, держась за столешницу. Виски пульсировало. Максим сидел в комнате, уткнувшись в телефон, и даже не поднял головы, когда я прошла мимо.
В следующий раз я споткнулась на лестнице. Вернее, так я сказала. На самом деле Максим толкнул меня, когда я попросила его наконец найти работу. Толкнул не сильно — просто ладонью в плечо, но я стояла на верхней ступеньке. Скатилась до площадки, ободрала локоть. Галина Петровна прибежала на шум, ахнула, помогла подняться.
— Девочка моя, ты что, в тапочках по дому носишься? Надо в нормальной обуви ходить!
Она приложила к локтю лёд, завернутый в полотенце. Максим стоял наверху, скрестив руки на груди. Смотрел на меня сверху вниз. Я видела, как дёргается желвак на его скуле.
Мы жили в доме свекрови третий год. Максима сократили ещё до свадьбы, и он так и не нашёл ничего подходящего. То зарплата маленькая, то график неудобный, то начальник — самодур. Я работала в бухгалтерии, получала тридцать пять тысяч. Отдавала Галине Петровне десять на продукты, остальное уходило на наши с Максимом нужды. Он говорил, что ищет, но я видела историю браузера — игры, форумы, видео.
Первый раз он ударил меня через полгода после свадьбы. Я попросила его вынести мусор. Он сидел за компьютером уже пять часов подряд, а пакет воняло рыбными отходами.
— Макс, ну пожалуйста, вынеси.
Он обернулся. Лицо красное, глаза налитые.
— Ты меня достала своими приказами!
Удар пришёлся по скуле. Я опешила. Он сам испугался, сразу начал извиняться, обнимать, клясться, что больше никогда. Я поверила. Хотела верить.
Потом это повторялось. Раз в месяц, раз в две недели. Он бил не по лицу — по рукам, по спине, по бокам. Там, где одежда скроет. Я научилась падать так, чтобы казалось, будто я просто неуклюжая. Галина Петровна качала головой, давала советы, как не спотыкаться, как держать равновесие. Она не знала. Или не хотела знать.
Однажды вечером я пришла с работы, а Максим уже был на взводе. Я сразу поняла по тому, как он сидел на кухне — спина прямая, руки сжаты в кулаки на столе.
— Где ты была? — спросил он тихо.
— На работе. Где же ещё?
— До семи работа. Сейчас восемь.
Я заходила в магазин, покупала хлеб и молоко. Очередь была большая. Я начала объяснять, но он не слушал. Встал, шагнул ко мне. Я попятилась к стене.
— Максим, пожалуйста...
— Ты думаешь, я дурак?
Удар пришёлся в живот. Я согнулась, пытаясь отдышаться. Он замахнулся снова, и в этот момент дверь распахнулась.
Галина Петровна стояла на пороге с двумя пакетами продуктов. Она всегда входила без стука — это же её дом. Пакеты упали на пол. Яйца разбились, желток растёкся по линолеуму.
Она смотрела на сына. На его поднятую руку, на меня, скрюченную у стены. Несколько секунд стояла тишина — только моё хриплое дыхание.
Потом Галина Петровна медленно подошла к столу. Взяла деревянную скалку — тяжёлую, старую, которой раскатывала тесто для пирогов. Максим обернулся:
— Мам, ты что...
Она ударила его по голове. Не сильно, но звук был глухой, страшный. Максим схватился за макушку, попятился. Лицо его исказилось — то ли от боли, то ли от шока.
— Мама!
— Молчать.
Голос у неё был ровный, ледяной. Я никогда не слышала, чтобы Галина Петровна так говорила. Она всегда была мягкой, тихой, готовой всем угодить.
— Ты поднял руку на жену.
— Но она...
Скалка опустилась на его плечо. Максим отпрыгнул к двери.
— Я тридцать лет прожила с твоим отцом, — продолжала Галина Петровна. — Он тоже бил. Сначала меня, потом тебя, когда ты подрос и начал заступаться. Я терпела. Думала, что так надо, что я виновата, что надо быть лучше. Когда он умер, я вздохнула с облегчением. Понимаешь? Я обрадовалась смерти мужа.
Она подошла ближе. Максим прижался спиной к двери.
— Я думала, ты другой. Я старалась вырастить тебя другим. А ты...
Она замолчала. Скалка дрожала в её руке. Потом она бросила её на стол и повернулась ко мне:
— Собирай вещи.
Я не сразу поняла. Смотрела на неё, на Максима, на разбитые яйца.
— Собирай вещи, — повторила она. — Живи здесь, пока не найдёшь квартиру. А ты, — она посмотрела на сына, — съедешь. Сегодня.
— Это мой дом! — Максим выпрямился, голос его сорвался на крик.
— Это мой дом. Я плачу за него. Я вложила в него деньги от продажи бабушкиной квартиры. Ты здесь живёшь, потому что я разрешаю. Больше не разрешаю.
Максим открыл рот, закрыл. Посмотрел на меня так, будто я во всём виновата. Потом развернулся и ушёл в комнату. Через полчаса он вышел с сумкой, хлопнул дверью. Галина Петровна стояла у окна, глядя на улицу.
Мы убирали кухню вместе. Она молча вытирала пол, я собирала осколки скорлупы. Когда закончили, она поставила чайник.
— Я не знала, — сказала она тихо. — Не хотела знать. Проще было думать, что ты неловкая.
Я кивнула. Горло сжало.
— Но теперь знаю. И я не позволю. Понимаешь? Не позволю.
Мы пили чай. Галина Петровна рассказывала о муже — о том, как он ломал её рёбра, как она лежала в больнице, говоря врачам, что упала. О том, как маленький Максим прятался в шкафу, когда начинались крики. О том, что она надеялась — цепь порвётся, сын будет другим.
Я прожила у Галины Петровны ещё два месяца. Нашла квартиру-студию на окраине, съехала. Максим звонил, писал, просил вернуться. Обещал измениться. Я не отвечала.
Иногда я встречаюсь с Галиной Петровной. Мы пьём кофе в кафе рядом с её домом. Она говорит, что Максим снял комнату, нашёл работу грузчиком. Не звонит ей. Она не знает, простит ли его когда-нибудь. Я тоже не знаю, прощу ли себя за то, что терпела так долго.
Но я помню звук той скалки. Глухой, решительный. И я помню её лицо — не испуганное, не растерянное. Твёрдое.
Может, что-то внутри неё переломилось в тот момент. Или она просто увидела в зеркале себя, тридцатилетней давности, и решила, что хватит.