Я стояла у двери гостиной и слышала каждое слово. Голос свекрови дрожал так убедительно, что мне самой почти поверилось.
— Вчера опять ударила. Прямо по лицу. Я еле успела отвернуться.
На том конце трубки что-то возмущённо забурчало — наверное, сестра мужа. Та самая, что на свадьбе демонстративно отвернулась, когда я подошла поздороваться.
— Нет-нет, синяка не видно, я тональным замазала, — продолжала Галина Петровна. — Но я боюсь, Лен. Она же психопатка. Вчера из-за того, что я посолила суп. Представляешь? Суп!
Я держала в руках пакет с продуктами. Только что вернулась из магазина, купила свекрови те самые дорогие таблетки от давления, которые она просила. Шестьсот рублей стоили, между прочим. Из моей зарплаты.
— Андрей ничего не может сделать, он её боится. Она и его бьёт, только он молчит. Мужчина же, стыдно признаться.
Что-то внутри меня оборвалось. Не от обиды — обижаться я уже разучилась за полтора года этого брака. Оборвалось от чистого изумления перед масштабом лжи. Галина Петровна плела свою сеть методично, звонок за звонком, и я вдруг поняла: вот почему на семейных праздниках все смотрят на меня как на прокажённую. Вот почему двоюродный брат мужа на последнем дне рождения демонстративно заслонил собой свою жену, когда я проходила мимо.
Я достала телефон. Включила диктофон. Вошла в комнату.
Галина Петровна обернулась. Лицо на секунду исказилось — страх, злость, расчёт, всё сразу — потом мгновенно приняло страдальческое выражение.
— Лена, подожди, — сказала она в трубку. — Она пришла.
Я молча подошла, взяла у неё телефон и нажала на громкую связь.
— Здравствуйте, Елена Викторовна, — сказала я ровно. — Это Настя. Невестка-насильница.
В трубке повисла тишина.
— Галина Петровна только что рассказывала, как я избиваю её и Андрея. Хочу уточнить детали. Вчера я якобы ударила свекровь по лицу из-за супа. На самом деле вчера я до десяти вечера была на работе, потом заехала в аптеку — вот чек, кстати, — и пришла домой в одиннадцатом часу. Суп варила сама Галина Петровна. Я его даже не ела, потому что не люблю перловку. Андрей был дома весь вечер, он может подтвердить.
— Настя, ты что творишь, — прошипела свекровь, пытаясь выхватить телефон.
Я отступила на шаг.
— Что касается регулярных избиений, — продолжала я, — предлагаю Галине Петровне прямо сейчас вызвать полицию. Пусть зафиксируют побои, заведут дело. Я готова к экспертизе, готова к допросам. А заодно пусть проверят мои руки — на костяшках не будет ни царапины, потому что я никого никогда не била.
В трубке что-то щёлкнуло. Елена Викторовна отключилась.
Галина Петровна смотрела на меня, и в её взгляде не было ни капли раскаяния. Только холодный расчёт.
— Ты пожалеешь, — сказала она тихо. — Они мне поверят. Они всегда мне верят.
— Может быть, — я положила пакет с таблетками на стол. — Но теперь у меня есть запись. И я её отправлю всем родственникам. Пусть сами решают, кому верить.
Я развернулась и вышла. В коридоре столкнулась с Андреем — он стоял у двери своей комнаты, бледный.
— Ты слышал? — спросила я.
Он кивнул.
— И что ты скажешь?
Андрей посмотрел на дверь гостиной, потом на меня. На его лице было написано всё: стыд, страх, какая-то жалкая надежда, что я не буду требовать выбора.
— Мама не со зла, — выдавил он наконец. — Она просто... привыкла быть в центре внимания. После смерти отца ей тяжело. Родственники реже звонят, и она...
— Придумала, что я её бью, чтобы все жалели и звонили чаще?
— Не надо утрировать.
Я смотрела на мужа и думала о том, что люблю его. До сих пор люблю, несмотря ни на что. Люблю его неловкость, его тихий смех, то, как он по утрам варит кофе, стараясь не шуметь. Но любовь, оказывается, не отменяет того факта, что человек слабый. И что со слабыми людьми нельзя построить ничего прочного.
— Я уезжаю к маме на неделю, — сказала я. — За это время ты либо поговоришь с родственниками и всё объяснишь, либо не поговоришь. Вернусь — увижу.
— Настя...
— Неделя, Андрей. Семь дней. Этого достаточно, чтобы понять, есть ли у нас шанс.
Я собрала вещи за пятнадцать минут. Галина Петровна не вышла из гостиной. Андрей стоял в коридоре и молчал.
У подъезда я включила телефон и отправила запись пяти людям: Елене Викторовне, двоюродному брату мужа, его матери, сестре Андрея и ещё одной тётке, которая особенно усердно меня игнорировала на праздниках. Без комментариев. Просто файл.
Мама встретила меня на пороге, обняла, не задавая вопросов. Я заплакала только на кухне, когда она поставила передо мной чай с мятой — тот самый, что я пила в детстве после контрольных.
— Он не позвонит, — сказала я. — Не защитит. Не объяснит. Я знаю.
— Возможно, — мама гладила меня по голове. — А возможно, удивит. Люди иногда умеют.
Андрей позвонил на третий день. Голос был усталый.
— Я поговорил с Еленой, с Мишей, с тётей Свет. Объяснил. Показал, что мама... что она преувеличивает. Они в шоке.
— И?
— И Лена сказала, что всё равно тебя не любит. Что ты высокомерная и холодная. Но что бить — это, конечно, перебор, и она поверила, что этого не было.
Я засмеялась. Получилось горько.
— Значит, теперь я просто высокомерная стерва, а не насильница. Прогресс.
— Настя, прости. Я не знал, как это остановить. Мама начала ещё до свадьбы, а я думал, что само рассосётся.
— Полтора года, Андрей. Полтора года ты думал, что рассосётся.
В трубке было слышно его дыхание.
— Я съезжаю от мамы, — сказал он наконец. — Снял квартиру. Однушку на окраине, но нашу. Только нашу. Приедешь?
Я смотрела в окно. Весна в этом году пришла рано, и во дворе уже зеленела трава. Мама что-то напевала в ванной — старую песню, которую я не слышала лет десять.
— Не знаю, — ответила я честно. — Мне нужно подумать.
— Сколько времени?
— Не знаю и этого.
Я положила трубку и налила себе ещё чаю. Он остыл, но я пила медленно, глядя на зелёный двор. Думала о том, что правда не всегда побеждает. Что иногда она просто делает ложь чуть менее удобной. Что родственники мужа, наверное, так и будут смотреть на меня искоса, потому что осадок остался. Что Андрей, возможно, искренне хочет измениться, но у него может не хватить сил.
И ещё я думала о том, что неделя ещё не кончилась. И что у меня, в отличие от мужа, времени достаточно.