Я открыла дверь своим ключом — тихо, как всегда. Сумку поставила в прихожей, сапоги стянула одной ногой. В квартире пахло жареным луком и чем-то ещё, сладковатым. Пирог, наверное. Валентина Петровна опять пекла.
Год назад свекровь приехала «на пару недель». Помочь с Мишкой, пока я выхожу из декрета. Муж сказал: мама одна, ей там скучно, давай возьмём. Я согласилась. Две недели превратились в месяц, потом в три, потом она как-то незаметно заняла нашу гостевую, развесила свои халаты в ванной и начала готовить завтраки в шесть утра.
Я не жаловалась. Честно. Валентина Петровна и правда помогала: забирала Мишку из садика, варила супы, гладила рубашки мужу. Только вот её помощь обрастала правилами. «Не корми ребёнка этим йогуртом — там химия». «Зачем ты купила такую дорогую курицу? Я на рынке беру вдвое дешевле». «Серёжа не любит, когда ты так громко разговариваешь по телефону».
Серёжа — мой муж. Он любил. Раньше даже смеялся над моими громкими разговорами. Но за этот год что-то изменилось. Он стал тише. Соглашался с матерью чаще, чем со мной. Когда я пыталась заговорить о том, что, может, Валентине Петровне пора домой, он отводил глаза: «Ну она же помогает. Тебе легче ведь?»
Легче. Да.
В тот вечер я вернулась на час раньше. Совещание отменили, я вышла с работы и поехала домой, даже не предупредив. Зачем? Это же моя квартира.
Я уже сняла куртку, когда услышала голоса на кухне. Тихие. Шёпот. Я замерла в коридоре, держа сапог в руке.
— ...не может так продолжаться, — говорила Валентина Петровна. — Серёжа, ты же видишь.
— Мам, не сейчас.
— Когда «сейчас»? Ты боишься ей сказать? Она же взрослая женщина, поймёт.
— Не поймёт.
— Тогда я скажу. Хватит. Я устала смотреть, как ты мучаешься.
Сердце ухнуло вниз. Я прислонилась к стене, сжимая сапог так, что пальцы побелели. Они говорили обо мне. Конечно, обо мне. О ком же ещё?
— Она хорошая мать, — тихо сказал Серёжа. — И жена.
— Хорошая, — согласилась свекровь. — Но ты несчастлив. Я вижу. Каждый день вижу.
Молчание. Долгое. Я представила, как Серёжа сидит за столом, опустив голову. Как он всегда делает, когда не знает, что ответить.
— Ты заслуживаешь большего, — продолжала Валентина Петровна. — Ты заслуживаешь того, кто будет тебя ценить. Кто не будет пропадать на работе. Кто...
— Мам, хватит.
— Я просто хочу, чтобы ты был счастлив.
Ещё одна пауза. Потом — скрип стула. Шаги.
Я метнулась в прихожую, схватила сумку и выскочила за дверь. Даже не застегнула куртку. Даже не надела второй сапог. Просто выбежала.
На лестничной площадке было холодно и пахло хлоркой. Я села на ступеньку, дрожащими руками натянула сапог. Потом достала телефон. Пальцы не слушались.
Написала подруге: «Можно к тебе?»
Ответ пришёл через минуту: «Конечно. Что случилось?»
Я не ответила. Просто встала и пошла вниз по лестнице, держась за перила. В голове был шум, как будто я стояла под водопадом.
Серёжа несчастлив. Серёжа заслуживает большего. Серёжа...
Я вспомнила, как три месяца назад он забыл про наш День рождения знакомства. Как два месяца назад он не поехал со мной к родителям — сказал, что устал, надо отдохнуть. Как месяц назад я нашла в его телефоне переписку с одноклассницей — ничего особенного, просто «привет, как дела, помнишь, как мы...». Я тогда промолчала. Решила, что это ерунда.
Теперь все эти мелочи складывались в картину. И в центре этой картины стояла Валентина Петровна с её заботой, её супами, её «Серёжа не любит».
На улице было темно и моросил дождь. Я шла к метро, не разбирая дороги. Телефон завибрировал — Серёжа.
«Где ты? Мама говорит, ты должна была уже прийти».
Я посмотрела на экран и выключила звук.
Ещё одно сообщение: «Лена, ты где? Я волнуюсь».
Я не ответила. Села в метро, доехала до подруги. Она открыла дверь, взглянула на моё лицо и молча обняла.
— Чай? — спросила она.
— Давай.
Мы сидели на кухне, я держала горячую кружку и смотрела в окно. За стеклом мелькали огни чужих квартир. В одной горел телевизор, в другой кто-то готовил ужин. Обычная жизнь. А моя вдруг стала чужой.
— Расскажешь? — осторожно спросила подруга.
Я рассказала. Всё. Про год с Валентиной Петровной, про шёпот на кухне, про то, как я выбежала в одном сапоге.
— И что ты теперь будешь делать? — спросила она.
Я не знала. Вернуться? Потребовать объяснений? Собрать вещи? Всё это казалось нереальным. Как будто это происходит не со мной.
Телефон опять завибрировал. Серёжа названивал уже пятый раз. Я сбросила вызов и написала коротко: «Я у Кати. Ночую здесь. Завтра поговорим».
Ответ пришёл мгновенно: «Что случилось???»
Я выключила телефон.
Ночью не спала. Лежала на раскладушке в Катиной комнате и смотрела в потолок. Думала о том, что, может, я всё неправильно поняла. Может, они говорили не обо мне. Может, Валентина Петровна имела в виду что-то другое.
Но я знала. Знала по тому, как Серёжа последние месяцы избегал моего взгляда. По тому, как он соглашался с матерью, даже когда она была неправа. По тому, как он перестал говорить «мы» и начал говорить «я».
Утром я вернулась. Серёжа сидел на кухне бледный, с красными глазами. Валентины Петровны не было — она ушла с Мишкой в садик.
— Что происходит? — спросил он.
Я села напротив. Положила руки на стол.
— Я слышала ваш разговор вчера. С твоей мамой.
Он побледнел ещё сильнее.
— Какой разговор?
— О том, что ты несчастлив. О том, что я пропадаю на работе. О том, что ты заслуживаешь большего.
Он закрыл лицо руками.
— Лена...
— Это правда?
Молчание. Долгое, тяжёлое. Потом он опустил руки и посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Усталость. Растерянность. Страх.
— Я не знаю, — сказал он тихо. — Я правда не знаю.
Это было хуже любого «да». Потому что «да» можно было бы оспорить, с ним можно было бы поспорить. А «не знаю» — это пустота. Это значит, что он уже там, на той стороне, где меня нет.
Я встала. Взяла сумку.
— Мне нужно время, — сказала я. — Мне нужно подумать.
— Лена, подожди...
Но я уже шла к двери.