Я открыла ящик комода, когда искала старую квитанцию за свет. Нашла папку с надписью «Документы по участку».
Участка у нас не было.
Листала бумаги и чувствовала, как холодеет затылок. Договор купли-продажи земли — три года назад. Смета на строительство коттеджа — двести семьдесят тысяч. Акт приёмки — полгода назад. Свидетельство о праве собственности — имя не моё, не мужа. Галина Петровна Соколова. Свекровь.
Я села на пол прямо так, с бумагами в руках.
Три года назад Олег сказал, что у нас кризис в компании, урежут зарплату. Попросил не планировать отпуск на море, потерпеть. Я кивнула — ладно, переживём, с кем не бывает. Сняла с депозита двести тысяч — свои, накопленные до брака, — отдала ему на «подушку безопасности». Он обещал вернуть через полгода.
Не вернул.
Потом были «непредвиденные расходы». Ремонт машины — пятьдесят тысяч. Лечение зубов свекрови — тридцать. Ещё что-то, ещё. Я работала на двух работах, отказывала себе в новых сапогах, варила супы на неделю. А Олег говорил: «Денег нет, терпи. Все так живут».
Коттедж построили на мои деньги. И записали на его мать.
Когда он вернулся с работы, я сидела на кухне. Папка лежала на столе.
— Это не то, о чём ты подумала, — сказал он сразу, даже не раздеваясь.
— А что это?
Он прошёл к раковине, налил воды. Выпил медленно, будто репетировал ответ.
— Мама всю жизнь в однушке прожила. Я не мог её так оставить.
— На мои деньги.
— Наши, — поправил он. — Мы семья.
— Тогда почему дом на неё записан?
Он поставил стакан. Пауза затянулась — я слышала, как капает кран.
— Чтобы безопаснее было. Мало ли что. Банкротство, проблемы. Так надёжнее.
— Надёжнее для кого?
Олег не ответил. Вышел из кухни, закрылся в ванной. Вода шумела минут двадцать.
Я позвонила свекрови утром. Галина Петровна сняла трубку весело:
— Алёнка, привет! Ты как?
— Хорошо. Можно к вам заехать?
— Конечно, приезжай. Я пирог испекла.
Коттедж стоял за городом, в посёлке, который я видела раньше только на билбордах. Двухэтажный, с мансардой и террасой. Забор — кованый, с автоматическими воротами. Участок — соток десять, ухоженный, с молодыми яблонями.
Свекровь встретила меня на крыльце. На ней был новый велюровый костюм, цвета спелой сливы.
— Заходи, заходи! Как доехала?
Я прошла внутрь. Пахло свежей краской и ванилью. Гостиная — светлая, с панорамными окнами. Кухня — встроенная техника, мраморная столешница. Лестница на второй этаж — дубовая, с резными перилами.
— Красиво у вас, — сказала я.
Галина Петровна улыбнулась:
— Олежка постарался. Хороший сын у меня.
Мы сели за стол. Она разрезала пирог — яблочный, с корицей. Налила чай в фарфоровые чашки.
— Вы давно здесь живёте?
— Полгода уже. Переехала, как только отделку закончили. Соседи хорошие, воздух чистый. Красота!
Я отпила чай. Горячий, обжигающий.
— Галина Петровна, а вы знаете, на чьи деньги дом построен?
Она замерла с вилкой в руке. Положила обратно на тарелку.
— Олег говорил, что у него премия была. Большая.
— Не было премии. Это мои сбережения. Двести тысяч я сняла с депозита три года назад. Плюс ещё сто я ему давала постепенно.
Свекровь помолчала. Потом вздохнула:
— Я не знала.
— Правда?
— Правда, — она посмотрела мне в глаза. — Он сказал, что это его деньги. Я не спрашивала откуда. Думала, заработал.
Я поверила. В её голосе не было вранья — только растерянность.
— Почему дом на вас записан?
— Он сам так решил. Сказал, что мне спокойнее будет, если моя собственность. Я вдова, пенсия маленькая. Думала, сын обо мне позаботился.
Мы сидели молча. Пирог остывал на тарелках.
— Что теперь делать будешь? — спросила она тихо.
— Не знаю.
Галина Петровна встала, подошла к окну. За стеклом качались яблони — тонкие, с подпорками.
— Я могла бы переоформить дом на тебя. Или продать, вернуть деньги.
— А вы куда?
— К сестре, наверное. Или обратно в квартиру. Она пустая стоит, не продавала.
Я представила, как она собирает вещи, закрывает эти панорамные окна, уезжает. И почему-то стало жалко. Не её даже — просто всей этой ситуации.
— Не надо, — сказала я. — Живите.
— Но деньги твои...
— Я подумаю.
Вернулась домой вечером. Олег сидел на диване, смотрел в телефон.
— Ну что, съездила? — спросил он, не поднимая глаз.
— Съездила.
— И?
— Красивый дом. Твоя мама довольна.
Он наконец посмотрел на меня:
— Алён, я хотел как лучше. Честно. Мама всю жизнь на износ работала, я не мог её бросить.
— А меня мог.
— Не говори так.
— Три года ты врал мне. Три года я считала каждую копейку, отказывала себе во всём. А ты строил дом. Не нам — ей.
Олег встал, шагнул ближе:
— Я верну. Всё верну. Просто дай время.
— Сколько? Ещё три года?
— Сколько нужно.
Я прошла мимо него в спальню. Достала из шкафа сумку, начала складывать вещи.
— Ты куда? — он стоял в дверях.
— К подруге. На неделю. Мне нужно подумать.
— Алён...
— Не сейчас, Олег.
Он не остановил меня.
Прошло два месяца. Я живу в съёмной квартире — однушка на окраине, недорогая. Работаю всё так же на двух работах, но теперь деньги откладываю на своё имя, на новый счёт. Олег звонит каждую неделю. Предлагает встретиться, поговорить. Обещает оформить на меня долю в доме.
Я не отвечаю.
Галина Петровна прислала сообщение недавно: «Алёна, прости. Я правда не знала. Если нужна помощь — скажи». Я поблагодарила. Написала, что всё нормально.
Иногда я думаю — а если бы не нашла те бумаги? Жила бы дальше, верила бы, что «денег нет», терпела бы. Строила бы с ним планы, которые он воплощал для другого человека.
А иногда думаю — а может, он правда хотел как лучше? Может, в его голове это выглядело нормально: позаботиться о матери, а с женой разберёмся потом, она поймёт, потерпит.
Но терпеть я больше не хочу.
Деньги мне, скорее всего, не вернут. Дом останется на свекрови. Олег будет обещать, оправдываться, может быть, даже верить в свои слова.
А я научилась отличать обещания от поступков.