Нектарин

Я всегда думала, что самое страшное уже позади. Два года назад я сидела на кухне в чужой съёмной комнате, обнимала чайную кружку, чтобы хоть чем‑то согреться, и слушала, как вежливый мужской голос по телефону раз за разом уточняет: да, именно на моё имя был оформлен договор с банком, да, именно я не внесла очередной платёж, да, ответственность несу я. А Игорь тогда уже не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. Лишь короткая записка на холодильнике: «Мне надо всё обдумать. Не теряйся». Как будто это я исчезла...

Я всегда думала, что у нас с Серёжей будет самая обычная, спокойная жизнь. Невыделяющаяся. Квартира в старом доме, работа по будням, по выходным — магазины, стирка, редкие прогулки. Когда мы только расписались, я с какой‑то детской теплотой любовалась на наши кружки на кухне: одна с голубыми ромашками, другая — с оранжевыми. «Вот оно, семейное гнездо», — думала я, запихивая в старый холодильник пакеты с продуктами. Серёжа умел очаровать кого угодно. В магазине продавщица улыбалась ему шире, чем кому‑либо,...

Я всегда смеялась, что наша квартира похожа на пенал. Узкий коридор, крохотная кухня, на которой, если открыть духовку, уже не развернуться, и комната, где диван вплотную к стене, а шкаф — вплотную к дивану. Но это был наш пенал. Наш маленький мир, который я выстирывала, вымывала и выстраивала по полочкам, как могла. У меня на холодильнике висели три конверта, аккуратно подписанные моим почерком: «Первый взнос», «Неприкосновенный запас», «Мечта». Внутри шуршали купюры, пахли чем-то терпким, почти бумажной пылью и надеждой...

Я очень ясно помню день, когда поняла: либо я спасаю свои деньги и свою жизнь, либо ещё много лет буду жить по чужой прихоти. На кухне пахло пережаренным луком и старым маслом — вытяжка давно просилась на замену, но я всё откладывала: каждая копейка уходила в нашу тихую мечту о собственной квартире. Над плитой висел список расходов, исписанный моим корявым почерком: продукты, коммунальные платежи, отложить на сбережения. Цифры я выучила почти наизусть. Когда ты всю юность считала мелочь по рублю, память становится точной, как кассовый аппарат...

Когда мне исполнилось тридцать два, я впервые поймала себя на мысли, что живу не столько с мужем, сколько с чужим человеком, который ходит по моему дому, как по временной площадке для своих замыслов. Мой дом… Даже слово это у меня внутри связано не с Игорем, а с бабушкой. Квартира досталась мне от неё, в старом доме у бульвара. Высокие потолки, тяжёлые дубовые двери, узкий коридор с хриплым светильником под потолком. По утрам через щели старых рам сочится сырой свет, пахнет пылью, тёплой краской батарей и чем‑то хлебным с первого этажа, где пекарня...

Я всегда думала, что живу правильно. Просыпалась в пять тридцать, чтобы успеть сварить кашу родителям, сложить в судочки их обед, проверить маме давление, заглянуть к бабушке через двор, а потом, наспех выпив холодный чай, бежать в бухгалтерию. У меня была своя маленькая радость — идти пешком мимо булочной. В шесть утра там пахло так, будто весь город можно было обнять запахом свежего хлеба. Я глубоко вдыхала этот запах и шла дальше, думая, как хорошо, что деньги любят счёт, а я как раз тот человек, который умеет считать...

Когда я выходила замуж за Андрея, мне казалось, что я попадаю не просто в семью, а в некий крепкий союз, где всё делится поровну: радость, труд, деньги, страхи, надежды. Прошло больше десяти лет, и однажды я поймала себя на мысли, что делится у нас поровну только одно — мои силы. Все остальное как-то незаметно оказалось его. Я архитектор. Мне всегда странно это произносить вслух, как будто хвастаюсь. Но я правда умею делать свою работу: чертежи, сложные узлы, городские объекты, утомительные обсуждения с заказчиками, ночи с карандашом и линейкой...

Если бы кто‑нибудь сказал мне ещё год назад, что я буду отстаивать своё право закрыть дверь перед свекровью и золовкой, я бы только усмехнулась. Тогда мне казалось, что у нас с мужем спокойная, почти примерная семья, а все эти страшные истории про «родню мужа» — где‑то далеко, не про меня. Мы с Ильёй только недавно окончательно рассчитались за нашу маленькую двушку. Я любила повторять: «Теперь это по‑настоящему наш дом», и каждый раз, когда поворачивала ключ в замке, меня накрывала тихая радость...

Наш дом всегда казался мне бетонным ульем. Серые панели, серый подъезд с облупленной голубой краской, серый двор, где звенели цепями качели. Я раньше думала, что мы с Артёмом сделаем внутри этого серого мира свой, тёплый. Что будем парой, где оба на равных. Он тогда так красиво говорил о партнёрстве, о взаимном уважении, о том, что «семья — это когда оба по одну сторону». А потом выяснилось, что у этой «стороны» есть строгий дресс‑код, унаследованный из шкафа его матери. Первое старое платье свекрови я натянула из вежливости...

Когда мы с Серёжей въехали в эту квартиру, я была почти уверена, что жизнь наконец-то стала моей. Не общей с родителями, не временной в студенческом общежитии, а именно моей – с моими чашками, моими занавесками и правом самой решать, кому открывать дверь. Квартира небольшая: узкий коридор, кухня в два шага, комната с балконом, где я так гордилась своими светлыми шторами в мелкий листочек. Я выбирала их долго, гладила в магазине пальцами по ткани, представляя, как утренний свет будет проходить сквозь них и ложиться на наш стол...

Первый наш холодильник я запомнила лучше, чем собственное свадебное платье. Белый, блестящий, пахнущий пластиком и чем‑то холодным, как больничная палата. Мы с Пашей тогда по полвечера заглядывали в него просто так, как в окно в новую жизнь: баночки, кастрюльки, остатки первых супов, кусочек сыра, яблоки в прозрачном пакете. Свой дом, своя еда, своя маленькая вселенная под ровное урчание мотора. И в эту вселенную очень быстро вошла она — Пашина мама. — Я так за вас рада, — говорила свекровь, поправляя строгую сумку на локте...

Запах нового пластика всегда действует на меня странно. Вроде бы радость, почти детская, а где‑то под этим — тугая, вязкая тревога. Я сидела на полу посреди комнаты, вокруг валялись полоски скотча, шуршала обёртка от пенопластовых вставок, а передо мной сиял свежий чёрный ящик — мой новый стационарный компьютер. Моя рабочая лошадка, моя надежда выбраться, наконец, из этого затянувшегося болота. Я провела пальцами по гладкой боковой панели, ещё чуть тёплой после дороги, и почему‑то отчётливо вспомнила другой запах — сладковато‑кислый, липкий...