Диск лежал в моей сумке, когда я выходила из квартиры. Тяжёлый, в пластиковом боксе с надписью маркером: «Отчёты 2023». Андрей даже не поднял головы от экрана, где его танки палили по виртуальным врагам.
— Хата на маме, ты на улице! — выкрикнул он в голосовой чат и захохотал. — Да ладно, Макс, она же сама уйдёт, куда денется?
Я застыла в прихожей. Максим — его партнёр по бизнесу. Тот самый, с которым они полгода назад открыли строительную фирму. Тот самый, чьи документы я сканировала для налоговой, когда Андрей попросил помочь с бухгалтерией.
— Слушай, через неделю всё оформим, — продолжал муж, не замечая, что я стою в двух метрах. — Квартиру на мать переведём, а эта пусть хоть в суд идёт. Адвокат сказал — ничего не докажет. Брачного договора нет, долю в бизнесе не выделяли, вот и всё.
Фифа — так он называл меня с первого курса института. Ласково, вроде бы. «Моя фифочка». Я привыкла. Даже нравилось когда-то.
Ключи я положила на полку бесшумно. Диск сунула глубже в сумку. Вышла.
На лестничной площадке пахло чужими щами и свежей краской — соседи снизу делали ремонт. Я прислонилась к стене и достала телефон. Руки дрожали, но не от слёз — от злости, холодной и точной, как скальпель.
Три месяца назад Андрей попросил меня разобрать документы. «Фифа, ты же с цифрами дружишь, помоги». Я дружила. Работала главбухом в торговой сети, знала, где искать нестыковки. И нашла. Двойная бухгалтерия, обналичка через фирмы-однодневки, откаты подрядчикам. Всё аккуратно, всё записано. Я скопировала файлы на диск — просто так, на всякий случай. Мало ли.
Теперь этот «всякий случай» грел мне ладонь через ткань сумки.
Я не пошла к маме. Не к подругам. Сняла номер в гостинице возле вокзала — тысяча двести за ночь, чистенько, никаких вопросов. Села на кровать и открыла ноутбук.
К полуночи я написала три письма. Первое — в налоговую, с копиями документов и подробной запиской. Второе — в полицию, с указанием статей и суммами. Третье — адвокату, которого мне когда-то рекомендовала коллега после её развода.
«Отправить» я нажала в час ночи. Потом выключила телефон и легла спать. Спала хорошо, без снов.
Утром включила телефон — двадцать три пропущенных от Андрея. Слушать не стала. Написала одно сообщение: «Диск с отчётами у меня. Оригиналы тоже. Подумай об этом».
Ответ пришёл через две минуты: «Какой диск? О чём ты?»
Я усмехнулась и отправила скриншот первой страницы — там была таблица с суммами обналички за полгода. Четыре миллиона рублей.
Телефон разрывался полчаса. Сначала Андрей, потом Максим, потом свекровь. Я пила кофе из пластикового стаканчика и смотрела в окно. Внизу, у вокзала, сновали люди с чемоданами — кто-то уезжал, кто-то приезжал. Жизнь.
Адвокат перезвонила в десять. Голос спокойный, деловой:
— Материалы получила. Этого достаточно для возбуждения дела. Вы уверены, что хотите идти до конца?
— Уверена, — сказала я. — Только одно условие: я даю показания, но прошу учесть, что сама не участвовала в схеме. Все документы подписывал он.
— Понятно. Значит, статус свидетеля, возможно, потерпевшей. Хорошо.
Через три дня Андрей попытался приехать ко мне на работу. Охрана не пустила — я предупредила. Он стоял у входа, курил, смотрел на двери. Я видела его из окна третьего этажа. Похудел. Или показалось.
Ещё через неделю свекровь оставила мне голосовое. Голос срывался:
— Ты понимаешь, что делаешь? Это отец твоего... — она осеклась. Детей у нас не было. — Это мой сын! Он ошибся, но ты же не чужая! Давай решим всё по-семейному!
Я не ответила. «По-семейному» у них означало, что я должна молчать, пока они делят квартиру.
Дело завели через двенадцать дней. Статья — мошенничество в крупном размере, уклонение от уплаты налогов. Максима взяли сразу — у него дома нашли ещё пачку документов, которые он не успел уничтожить. Андрея вызвали на допрос.
Я узнала об этом случайно, от адвоката. Она позвонила вечером:
— Ваш муж сегодня давал показания. Пытался свалить всё на партнёра. Не прокатило — ваши документы слишком чёткие. Завтра его, скорее всего, задержат.
— Понятно, — сказала я.
— Вы держитесь?
— Держусь.
Утром я проснулась от звонка мамы. Голос встревоженный:
— Ты видела новости? Там про Андрея... что-то с полицией...
— Видела, — соврала я. — Мам, не волнуйся. Всё нормально.
— Как нормально? Тебя допрашивать не будут?
— Буду. Как свидетеля. Я ничего не нарушала.
Она помолчала, потом тихо:
— Ты же понимаешь, что назад дороги нет?
— Понимаю.
Я повесила трубку и открыла окно. Май, тепло, во дворе цвела сирень — тяжёлая, душная, фиолетовая. Я вспомнила, как мы с Андреем гуляли в парке в такой же май, восемь лет назад. Он сорвал ветку сирени и сунул мне в руки: «Держи, фифа, это тебе».
Тогда мне было двадцать два. Я верила, что он серьёзный, надёжный, что мы построим что-то вместе. Может, он и сам верил.
Но восемь лет — срок. За это время люди меняются. Или показывают, кем были всегда.
Через два дня за Андреем действительно приехали. Не чёрный воронок, конечно — обычная белая машина полиции, но суть та же. Свекровь названивала мне весь день, кричала, что я погубила семью. Я слушала, молчала, потом сбросила.
Адвокат предупредила: дело будет долгим. Месяцы, может, год. Я кивнула. У меня было время.
Квартиру я отсудила — как совместно нажитое имущество. Свекровь пыталась доказать, что вложила свои деньги, но чеков не было. Суд встал на мою сторону.
Андрею дали три года условно. Максиму — четыре реальных. Бизнес закрылся, долги остались. Но это уже не моя история.
Я переехала в эту квартиру через полгода после решения суда. Сделала ремонт — светлые стены, деревянный пол, большие окна. Никакой сирени на подоконнике. Только кактус, колючий и живучий.
Иногда я думаю: а если бы не услышала тот разговор? Если бы не было диска? Может, всё сложилось бы иначе.
Но диск был. И я его унесла.