Когда Артём поставил чемодан в прихожую и сказал: «Собирайся к отцу», я смотрела на его новые кожаные туфли и думала, что они стоят больше, чем мой месячный бюджет на продукты.
— У нас гости, — добавил он, не поднимая глаз. — Ненадолго.
Гостья стояла за его спиной в белом пальто и улыбалась так, будто пришла принимать квартиру по наследству. Двадцать пять максимум, волосы цвета мёда, маникюр — каждый ноготь как произведение искусства.
— Привет, я Кристина, — протянула она руку. — Артём столько о тебе рассказывал.
Я машинально пожала её ладонь — тёплую, мягкую, явно незнакомую с посудой и шваброй.
— Это ненадолго, — повторил Артём, наконец посмотрев на меня. — Пока она квартиру не найдёт. Ну ты понимаешь, отец у тебя в деревне один, ему помощь нужна. А тут всё равно тесно будет.
Семнадцать лет брака. Двое детей. Ипотека, которую я гасила из своей зарплаты медсестры, пока он «искал себя» в трёх стартапах подряд. И вот — чемодан в прихожую.
— Папе восемьдесят два, — сказала я тихо. — Он последние пять лет не выходит из дома.
— Вот и присмотришь, — Артём уже нес вещи Кристины в спальню, нашу спальню. — Неделька пролетит.
Я посмотрела на эту девочку в белом пальто. Она изучала фотографии на стене — наши с Артёмом, дети, море, день рождения. Провела пальцем по рамке.
— Уютно у вас, — сказала она. — Прямо по-домашнему.
В ту ночь я собрала сумку. Паспорт, документы на квартиру, телефон. Села на автобус до деревни, где в старом доме с облупившейся краской жил мой отец. Тот самый «дед в галошах», как называл его Артём. Пенсионер, который, по мнению зятя, только и делал, что копался в огороде.
Папа открыл дверь в домашнем свитере, седой, с морщинами вокруг глаз.
— Что случилось? — спросил он, и я вдруг поняла, что не плакала ни разу за эти часы в автобусе. Просто сидела и смотрела в окно.
Рассказала коротко, без лишних слов. Папа слушал, кивал, наливал чай в старые фарфоровые чашки.
— Артём говорил, ты тут совсем один, — закончила я. — Что тебе помощь нужна.
Отец усмехнулся, допил чай.
— Ложись спать, дочь. Утро вечера мудренее.
Я проспала десять часов. Проснулась от запаха блинов и звука мужских голосов на кухне. Спустилась — за столом сидели трое. Папа, и двое мужчин лет пятидесяти в спортивных куртках.
— Вот она, моя девочка, — сказал отец. — Знакомься. Это Виктор Петрович, полковник полиции в отставке. А это Сергей, он прокурором работал. Мы вместе ещё в военном училище учились.
Я моргнула. Виктор Петрович встал, пожал руку.
— Значит, так, Леночка, — сказал он спокойно, доставая телефон. — Твой папа нам всё объяснил. Сейчас сделаем пару звонков.
— Каких звонков?
— Да так, рабочих, — Сергей улыбнулся. — У твоего Артёма фирма числится? Ну вот и проверим, все ли там с налогами в порядке. А заодно посмотрим, не нарушает ли гражданка Кристина миграционное законодательство. Или трудовое. Мало ли.
Папа молчал, переворачивал блины.
— Пап, не надо, — начала я.
— Надо, — отец не оборачивался. — Ты моя дочь. А он тебя из дома выгнал. Так не делают.
Через два часа Артём звонил сам. Голос дрожал.
— Лен, что происходит? Ко мне какие-то люди пришли, документы проверяют. Говорят, налоговая, миграционная. Кристину увезли, она вообще по туристической визе тут. Что ты наделала?!
— Я? — переспросила я. — Я просто уехала к отцу. Ты же сам просил.
— Твой отец... — он замолчал. — Какой он пенсионер? Мне тут сказали, что он тридцать лет в ФСБ отработал. Это правда?
Я посмотрела на папу. Он сидел у окна с книгой, в очках, в том же старом свитере. Обычный дедушка.
— Не знаю, — сказала я честно. — Он никогда не рассказывал. Говорил, работа обычная, документы, командировки.
Артём приехал через день. Один. Бледный, со следами бессонной ночи на лице.
— Забирай вещи, — сказал он у порога. — Всё чисто, я разобрался. Кристина уехала. Больше такого не будет.
— Не будет? — я стояла на крыльце, кутаясь в папину старую куртку.
— Лен, прости. Я дурак. Просто... она была такая молодая, внимательная. А ты всегда уставшая, вечно на работе. Мне показалось...
— Показалось, что дед в галошах меня не защитит?
Он молчал.
— Квартира оформлена на меня, — сказала я. — Это я вносила первый взнос деньгами от бабушки. Это я платила ипотеку, пока ты искал себя. Так что собирай вещи ты, Артём. У тебя же мама есть. Она тебя примет.
— Лен...
— Всё.
Он стоял ещё минуту, потом развернулся к машине. Я смотрела, как он уезжает по грунтовой дороге, поднимая пыль.
Папа вышел на крыльцо, протянул чашку с чаем.
— Домой поедешь?
— Да. А ты правда в ФСБ работал?
Он усмехнулся, прихлебнул чай.
— Работал. Давно это было. Но связи остались. И память.
— Зачем молчал?
— А зачем говорить? Я же на пенсии. Дед в галошах, — он посмотрел на свои старые резиновые сапоги у двери и рассмеялся. — Пусть так думают. Спокойнее.
Я обняла его. Он пах табаком и старым свитером, детством и безопасностью.
Через неделю я вернулась в квартиру. Артёма там не было — он съехал к матери, как я и просила. Оставил записку на кухонном столе: «Прости. Я всё понял.»
Я скомкала бумажку, выбросила в мусорное ведро. Села к окну с чаем. В телефоне пришло сообщение от папы: «Как доехала? Звони, если что. Я рядом.»
«Рядом» — это сто двадцать километров грунтовки и разбитой трассы. Но почему-то в этом слове было больше тепла, чем во всех Артёмовых «прости» вместе взятых.
Я допила чай, посмотрела на пустую квартиру. Надо было заново учиться жить здесь одной. Заново расставлять вещи, привыкать к тишине, решать, что делать с комнатой, где всё ещё висели детские рисунки.
Но впервые за много лет я не чувствовала тяжести. Только лёгкую усталость и странное спокойствие.
Телефон завибрировал снова. Папа прислал фотографию — он в огороде, в тех самых галошах, с лопатой. Подпись: «Картошку сажаю. Приезжай помогать.»
Я улыбнулась и написала: «Приеду.»