Дверь вибрировала от ударов. Я сидела на полу в прихожей, прижав к груди телефон, и считала секунды. Двадцать восемь, двадцать девять...
— Открывай, тварь! — голос Димы срывался на визг. — Я свой дом не могу войти, да?!
Свекровь подвывала за его спиной:
— Сынок, не волнуйся так! Сердце! У тебя же сердце!
Сердце. У него сердце. А у меня, значит, что — моторчик?
Три часа назад он ушёл, громыхнув дверью так, что со стены упала фотография — наша свадебная, в белой рамке. Стекло треснуло по диагонали, разрезав мне лицо пополам. Я подняла рамку, посмотрела на его улыбку на снимке — широкую, довольную — и вдруг поняла: всё. Хватит.
Замки я поменяла за час. Мастер приехал быстро, работал молча, только в конце спросил: «Муж в курсе?» Я покачала головой. Он кивнул, будто всё понял, и назвал цену вполовину меньше, чем обещал по телефону.
Дима вернулся с мамой. Конечно, с мамой. Она жила в соседнем подъезде и всегда появлялась, когда надо было добить меня окончательно. Ключ не подошёл к замку, и началось.
— Ты что творишь?! — орал Дима. — Это моя квартира!
Наша. Квартира была наша — куплена в браке, на мои деньги тоже, но он об этом предпочитал не вспоминать.
Я прижалась спиной к стене и набрала сообщение отцу: «Пап, приезжай. Срочно. Дима с матерью выбивают дверь».
Ответ пришёл мгновенно: «Десять минут».
Удары усилились. Свекровь причитала:
— Димочка, давай я позвоню участковому! Скажем, что она тебя не впускает, а ты прописан! Это самоуправство!
— Звони, мам, звони!
Я усмехнулась. Участковый. Ну да, конечно. Участковый Петров, которому я в прошлом месяце помогла оформить документы на дачу, потому что он в компьютерах не разбирается. Который пил чай на моей кухне и жаловался, что жена его не понимает.
Телефон завибрировал. Папа: «Выезжаю. Не один».
Не один? Я нахмурилась, но отвечать не стала.
Дима заорал что-то нечленораздельное и с разбега ударил в дверь плечом. Петли жалобно скрипнули, но выдержали. Мастер хорошо поработал.
— Дим, подожди, — свекровь взяла командный тон. — Не надо так. Мы по-хорошему. Мы через суд. Ты же у нас умный, образованный.
Образованный. Дима закончил три курса юрфака, бросил и с тех пор работал менеджером в конторе дяди. Но диплом о неполном высшем хранил на почётном месте и при случае намекал, что «мог бы быть юристом».
— Мам, я знаю, что делать! — голос Димы звучал почти торжественно. — Я завтра в суд подам. Скажу, что она меня била. Что я боюсь за свою жизнь. Что она психованная.
Пауза.
— И поверят, — добавил он тише, но я всё равно расслышала. — Все поверят. Кто поверит ей? Я же мужчина.
Свекровь захихикала:
— Ой, Димочка, ты у меня такой умный! Правильно! Гони её, сынок. Гони эту стерву из дома. Квартира твоя, всё твоё.
Я зажмурилась. В горле стоял комок — не от обиды, не от страха. От отвращения. Как я могла пять лет просыпаться рядом с этим человеком?
Вспомнила, как год назад он «случайно» толкнул меня на кухне, и я ударилась рёбрами о столешницу. Синяк был с ладонь. «Извини, не нарочно», — сказал он тогда, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
Вспомнила, как он при гостях рассказывал «смешную» историю про то, как я обожглась утюгом. Все смеялись. Я тоже улыбалась. Потому что так надо.
Вспомнила его крик прошлой ночью: «Ты никто! Без меня ты вообще ноль!»
Дверь задрожала под новым ударом.
— Димочка, давай я тоже попробую, — предложила свекровь. — Вдвоём быстрее.
Они начали бить в дверь синхронно. Раз. Два. Три.
На лестничной площадке хлопнула дверь лифта. Тяжёлые шаги. Много шагов.
— Стоять! Руки на стену! — голос отца был спокойным, но твёрдым, как бетон.
Удары прекратились.
— Вы кто такие?! — взвизгнул Дима. — Это моя квартира! Моя жена меня не впускает!
— Лицом к стене, — повторил отец. — Быстро.
Я подошла к двери, посмотрела в глазок. Отец стоял, скрестив руки на груди. За его спиной — шестеро мужчин в чёрной форме, в бронежилетах. ОМОН. Папины коллеги.
Дима и свекровь стояли, уткнувшись носами в стену. У свекрови тряслись плечи.
— Товарищ майор, — Дима попытался взять дружелюбный тон, — тут недоразумение. Я просто хотел в свою квартиру...
— Замки поменяли? — спросил отец у двери.
Я открыла.
Отец шагнул в прихожею, обнял меня одной рукой — крепко, коротко — и развернулся к Диме:
— Так. Ситуация. Дверь выбиваете. Угрожаете. Жена вызвала меня, потому что боится. Это называется «хулиганство» и «угроза». Протокол составить?
Дима побелел.
— Нет! Не надо! Я не... я просто...
— А ещё, — отец достал телефон, — я записал вашу беседу последние пять минут. Про суд. Про ложные показания. «Притворюсь жертвой, поверят». Хотите, отправлю запись судье Кравцовой? Мы с ней в одном спортзале занимаемся.
Свекровь сползла по стене на корточки.
— Мы не хотели... мы пошутили...
— Шутки, — один из омоновцев усмехнулся, — у вас, гражданочка, специфические.
Отец посмотрел на меня:
— Заявление писать будешь?
Я молчала. Смотрела на Диму — на его дорогую куртку, которую я ему подарила на день рождения, на аккуратную стрижку, на руки, которые минуту назад били в дверь. Он сжался, стал меньше. Или это я выросла?
— Нет, — сказала я. — Пусть просто уйдут.
— Уверена?
Я кивнула.
Отец развернулся к Диме:
— Слышал? Везёт тебе. Забирай мамочку и проваливай. И больше на этом этаже не появляйся.
Дима кивал, пятясь к лестнице. Свекровь бежала за ним, спотыкаясь. На последней ступеньке она обернулась, хотела что-то сказать, но встретилась взглядом с отцом и замолчала.
Лифт увёз их вниз.
Отец закрыл дверь, прошёл на кухню, налил воды из-под крана, выпил залпом.
— Надо было всё-таки протокол, — сказал он. — Таких надо...
— Пап.
Он замолчал.
— Спасибо, — я обняла его. — Я не знала, что ты...
— Я всегда рядом, — он погладил меня по голове, как в детстве. — Всегда.
Омоновцы постояли в прихожей минут пять — на всякий случай, как сказали, — потом ушли. Один, самый молодой, задержался у порога:
— Если что, звоните. Номер у вашего отца есть.
Я осталась одна.
Села на диван, посмотрела на трещину в свадебной фотографии. Подумала — выкинуть? Но не стала. Положила в коробку, на дно шкафа. Может, когда-нибудь достану и вспомню не боль, а урок.
Телефон завибрировал. Сообщение от подруги Лены: «Ну что, съехалась с ним обратно?»
Я усмехнулась и набрала ответ: «Нет. Живу одна. Хорошо одна».
Она прислала сердечко.
Я встала, подошла к окну. Внизу, у подъезда, Дима садился в машину свекрови. Она что-то говорила ему, размахивая руками. Он сидел, уткнувшись лбом в руль.
Мне не было его жалко. Совсем. Но я подумала — а ведь он правда верил, что сработает. Что суд поверит, что все поверят. Потому что он мужчина, а я — просто женщина.
Интересно, как долго он в это верил? Годами? Или это пришло постепенно, с каждым моим молчанием, с каждым прощением?
Я закрыла штору.
Завтра надо будет поменять ещё и домофонный ключ. Послезавтра — к юристу, оформлять развод. Через неделю — на работу после больничного, который взяла из-за «случайного» синяка.
А сегодня — просто тишина. Моя тишина. В моей квартире. Без криков, без ударов в дверь, без свекрови и её советов.
Я заварила чай, села на подоконник и посмотрела в окно. Город светился огнями. Где-то там жили другие люди, с другими историями. Кому-то было хуже, кому-то лучше.
А я просто пила чай и впервые за пять лет не боялась, что сейчас хлопнет дверь.